Автор
Я стояла напротив загадочного мужчины, которого уже можно было узнать — но на самом деле передо мной стоял безжалостный зверь, готовый причинить мне невыносимую боль. После одной встречи с ним я едва не умерла. Меня вернули назад, но в душе оставалась бабушка и загадочная Альфа-самка — Василиса Игнатьев....
Мы смотрели друг другу в глаза — и возможно, Герман читал меня как открытую книгу, узнавал каждую мою мысль, которая проносилась в моей голове... но только и я тоже не бездействовала. Я наблюдала за ним.
Видела, как удивление и даже изумление в его взгляде сменяется на что-то другое... какое-то странное, непонятное мне чувство, которому я пока ещё не могла дать точного определения. Кажется, за целый месяц, проведенный бок о бок с Германом, я ещё не видела такого выражения на лице Левицкого.
Он вроде как был и смущён, и польщен.
Лыбиться он начал!
Да что, блин, происходит-то, а?
— Наташка, ну ты и дурная, — расхохотался Левицкий и без спроса поцеловал меня в нос. — Дурочка моя...
Обозвал, а вроде как и похвалил.
— Неужели ты подумала, что это я на Алису так отреагировал?
— Я не знаю её имени, — кивнула я. — Но я видела своими глазами, как ты...
— Как я учуял тебя — и моё тело тут же «поднялось», приветствуя свою пару, — хмыкнул Герман.
— Ты не видел меня!
— Я тебя чувствовал, — всё также по дурацки улыбаясь, ответил Герман. Казалось, что он был чем-то очень доволен... хотя почему «чем-то»? Герман был доволен той ошибкой, которую я допустила, и моей на неё реакцией. — Теперь, когда у меня есть ты, мне не нужна другая женщина. И никогда не будет нужна. Только ты, Наташ...
Его тело, прикрывая меня сверху, согревало лучше всякого одеяла. Его серые глаза сейчас лучились радостью.
Мне хотелось забыть про это всё. Хотелось раскрыться. Поднять свои ладони и положить их на его каменную грудь. Почувствовать его мускулы. Почувствовать его желание... изнутри своего тела.
Мне многого хотелось.
Но я перевела взгляд на окно, через которое сейчас в нашу комнату пробивалось почти весенняя мурманская ночь, и внезапно подумала о том, что если я сейчас сдамся — если не стану настаивать на том, что меня волнует, то на всех моих возражениях можно будет поставить точку."
"— Наташка, — простонал Герман. — Ну зачем лишать нас обоих наслаждения? Ты же сама чувствуешь, что твои возражения — пустое дело.
Он склонился, чтобы поцеловать меня.
— Наташ...
