Автор
В стенах галереи панели деревянной обшивки создают мутное мерцание света. Виктор шел по залу, словно пробираясь через сон, его лицо холодно блестит от той силы, что в нем живет. Но после прикосновения к стене, удивление исчезло, и он замер, словно статую в полной неподвижности....
Покрутив головой так и этак, я снова зажгла шарик, скатила его с ладони в фонарь. На всякий случай оставила дверцу чуть приоткрытой — кто ее знает, эту магию, вдруг она тоже материальна и стекло отгородит ее.
Светил усовершенствованный фонарь не хуже фар. Если прицепить его на карету — не испугаются ли лошади? И не ослепит ли он встречных возниц?
Пока я размышляла об этом, дошла до каретного сарая. Оказывается, на нем тоже висели фонари, только сейчас они не горели. В самом деле, чего масло или свечи просто так жечь, вот соберется куда барин, тогда и свет пригодится, все подготовить для поездки.
Под крышей сарая едва светилось слуховое окно.
— Петя. Петр! — окликнула я.
Скрипнуло, дверца, под которой стояла лестница, отворилась. Петр сощурился от света, качнулся вперед.
— Стой! — испугалась я.
Не хватало мне к обожженной еще и переломанного. Но Петр замер в дверном проеме, глянул вниз.
— Какая с… зараза лестницу утащила?
— Я утащила, — хихикнула я.
Когда Дуня сказала, что Петра поселили с Герасимом, кучером барина, в мансарде каретного сарая, я и предположить не могла, что лазить туда придется по приставной лестнице.
— Простите, Настасья Пална, не хотел…
— Брось, — фыркнула я. — Лучше скажи, нужно о чем-то для тебя похлопотать? Постель там, печка…
— Да что вы, Настасья Пална, меня тут не хуже, чем у вас, устроили. Лавка, и тюфяк мягкий, и печка есть. Кормят нас с Герасимом с другими дворовыми слугами, похуже, чем у вас, но грех жаловаться.
— Каретный фонарь, — пояснила я.
— А чего ж он сияет так?
Я проигнорировала вопрос, спросила сама.
— Можешь для него подставку соорудить, чтобы не на стену вешать, а на стол или на пол ставить?
— Дело нехитрое. Как скоро нужно?
— Да, пожалуй, и не к спеху. Если завтра заняться будет нечем…
— Где ж это видано, чтобы у Виктора Александровича дворне заняться нечем было? — хмыкнул он.
— Поняла. Тогда завтра я скажу ему, что дала тебе работу.
— Да быстрее сделаю.
Кивнув, я убрала магию. Проморгалась, привыкая к темноте. Чтобы подать фонарь Петру, пришлось встать на цыпочки.
— Завтра сделаю, — повторил конюх. — Еще что-то надобно?
— Нет, спасибо, отдыхай.
Дверца захлопнулось, стало совсем темно. В ушах зазвенело. Магическое истощение, так его и разэтак, опять я не рассчитала силы. Похоже, с идеей электрического освещения придется попрощаться.
