Она вспоминала свои неосторожные слова — что хотела бы хоть раз в жизни перезимовать без холодов, без минус тридцать с лишним, когда кажется, что сам воздух замерзает, и ты только рот разеваешь, а вдохнуть не можешь. Или если ударит сороковник, и ты идёшь по улице в тяжёлой мутоновой шубе, и не чувствуешь её веса на плечах. По сравнению с этим дождь казался лёгкой неприятностью.
Впрочем, пока даже и дождя не было. Светило солнышко, под ногами зеленела трава, вечнозелёные сосны топорщили иглы. И даже какие-то мелкие цветочки лиловели на обочине. Зима, это зима, здешняя зима выглядит вот так.
— Тилечка, скажи, это у вас как называется — ещё осень или уже зима?
— Осень, — с готовностью кивнула девочка. — Зима начнётся после Перелома года. Сейчас просто такое время, непонятное — самое тёмное.
— А потом как — светлее?
— Да, и холоднее. Без шапки, наверное, совсем холодно, и без плаща.
Без шапки и без плаща, значит. Здешние шапочки годились, по Лизаветиному мнению, разве что на сентябрь. На сухой и тёплый сентябрь. Как и плащи.
Обедали на берегу спускавшейся с гор речки — у неё была на удивление вкусная вода. Вообще здешняя вода Лизавету бесила неимоверно, ну да после родного города вода хоть где казалась плохой. Но строго говоря, в Палюде она была лучше, чем в Фаро, а здесь — и вовсе хорошая. Лизавета сидела на камне, черпала воду ладонью и пила. И снова пила. Потом привела к воде Огонька, и тот тоже пил и благодарно фыркал, ему нравилось.
После обеда дорога то и дело пересекала какие-то овраги и заросли кустов. И в одном таком овраге, заросшем кустами для комплекта, их и поджидали неприятности."
"Резкий непонятный свист выдернул Лизавету из послеобеденной дремоты. Заругался храмовый служка Коста — ему в мешок попал арбалетный болт. Сокол уже отдавал какие-то команды, не вполне понятные Лизавете, но Руджеро и Альдо поднимались по склону в одну сторону, а брат Василио и Антонио — в другую, а сам он велел Джованни и Серафино рассредоточиться и внимательно смотреть по сторонам.
Повезло Руджеро — с их стороны послышались крики, к ним на помощь Сокол отпустил Серафино с Джованни, а сам кивнул Лису, чтоб тоже смотрел внимательно. Вернувшийся брат Василио остался при отряде, а Антонио с горящими глазами помчался догонять остальных.
Двоих оборванцев притащили Руджеро и Серафино. Сказали — там, в кустах, есть ещё, если надо — вмиг доставим.
Это были парни не старше их самих, одетые в грязные рубахи и какие-то лохмотья поверх, у одного хотя бы обувь не разваливалась, а у второго подошвы были привязаны к ногам верёвкой.
Лис спросил — кто такие. Тот, что в башмаках, молчал, второй проговорил что-то себе под нос, Лизавета не поняла.
Поняли брат Василио и Сокол.