В далеком будущем, где время словно стопорится, дама в серой шляпке обречена на вечное пребывание. Настоящая ли это чудо или провал? Пока никто не знает. Но стоит лишь постичь тайну ее существования, и все окончательно развалится. Жизнь каждого теперь зависит от быстроты — ведь смерть приближена....
Чай из электрического самовара наливали в вызолоченные изнутри чашки с очень неудобными витыми ручками. Марфа Васильевна подавала чашки – каждую на блюдце, и на пальцах у нее сверкали камни. Очень много разных камней – как за сегодняшним ювелирным стеклом. В хрустальных мисочках, тоже на ножках, ноздреватой зимней горкой высились взбитые сливки, полагавшиеся к чаю. Все помалкивали, говорила только Марфа Васильевна – и все про то, как она “служила” балериной в Мариинском театре и однажды великая княгиня после спектакля прислала ей букет.
Все это потом вспоминалось Кириллу как во сне.
– Извините, – тихим голосом повторила Соня, и Кирилл, очнувшись, оторвался от созерцания драгоценной витрины, – Франца Иосифовича нет?
Лысина, к которой она обращалась, задвигалась, собралась складками и сделала оборот. На месте лысины оказалась бледная носатая физиономия, очень недовольная.
– Что вы кричите? – осведомилась физиономия.
– Здравствуйте, – пробормотала Соня и оглянулась на Настю, – я к Францу Иосифовичу.
Очки, сидевшие на самом кончике длинного носа, как будто сами по себе переместились вверх и оказались на лбу – или на лысине, потому что было непонятно, где кончается лоб и начинается лысина, – и физиономия довольно расправилась.
– Ожерелье, – изрек ее обладатель с видимым удовольствием, – ожерелье. Да. Настя посмотрела на Кирилла.
– Я, я, – заметив их переглядывания, дружелюбно закаркал обладатель, – Франц Иосифович – это я, я. А вы привозили ожерелье. Да, ожерелье. Двадцать один сапфир. Двадцать один бриллиант.
– Я вас не узнала, – проговорила Соня и почему-то покраснела, – извините.
– Ерунда. Ерунда. Я старый человек. Молодые девушки не должны меня запоминать. Время, когда меня запоминали девушки, давно прошло. Да.
– Мы хотели узнать про ожерелье, – сказал Кирилл несколько неуверенно.
Носатый Франц Иосифович энергично и дружески покивал.
– Слышите? – спросил он и потянул своим необыкновенным носом. – Михаил Эрастович варит кофе. Мы всегда пьем кофе после того, как выстрелит пушка.
Никто не знал, что нужно делать дальше. Даже Кирилл Костромин."
"Все стояли и молчали.
