Автор
Сон разрывается жутким будильником, осеннее солнце прорывает тени в гостиной, а навигатор заботливо готовит маршрут к работе. Время требует ответа, и это первое дежурное расписание дня в мире майора Корсакова ждет читателя в хрониках новобранца.
– У-у-уф! – облегчённо выдохнул я, поднялся на ноги, осмотрелся и сразу обнаружил Марининого бойфренда, хорошо знакомого мне по фотографии. Там, правда, он выглядел крутым, самоуверенным покорителем женских сердец, а в настоящий момент являл собой на редкость жалкое, если не сказать гадкое, зрелище. Абсолютно голый, потный от ужаса Артур безвольно распластался на кровати, мелко трясся, пискливо хныкал и, судя по запаху, несколько раз обгадился.
– Веди себя тихо, чмо болотное! – погрозив ему дулом пистолета, зловещим шёпотом предупредил я: – Вякнешь раз, пристрелю!
Диджей часто, утвердительно затряс заплаканной физиономией, а я занялся оглушённым нохчей.
Чеченцы, подобно мне самому, использовали сегодня стволы с глушителями, и грохот перестрелки не мог потревожить покой соседей, (разве что некоторый кратковременный шум имел место быть.) Поэтому я не ждал скорого приезда милиции и намеревался провести допрос спокойно, обстоятельно, начав (учитывая слизняковую сущность Артура), с простейшего психологического прессинга.
В гробовом молчании прошло минуты полторы.
– Кто Вы такой? Что Вы собираетесь со мной сделать?! – не выдержав, наконец, заполошно взвизгнул он. Я медленно вынул из креплений десантный нож и любовно погладил пальцем остро заточенное лезвие.
– Для начала кастрирую тебя, мерзавца, а потом заживо постругаю на мелкие кусочки! – со змеиной ласковостью в голосе ответил я на второй вопрос и незаметно включил спрятанный в кармане диктофон.
– Но за что-о-о-о?!!! – визг Артура зашкалил за предельно допустимую отметку, голосовые связки не выдержали напряжения, и он осекся, натужно кашляя.
– А за то, что ты, падла, продал мою родственницу и свою подружку в рабство чеченам! – прежним тоном пояснил я и снова погладил лезвие.
– Вы… Вы о ком… именно?! – теперь Арцибашев уже не визжал, а сипел. Правда, не менее жалко.
