В холодном потускнении села, вдруг мелькают забытые фразы дядюшки: "Ило-вай-ски-ий!!!" — и всё вспомнишь о легендарном Иловайском сражении. Воспоминания так холодны, как сам воздух вокруг. Но вот дверь к бане хлопнула, а за ней — неожиданная встреча: бывший генерал, его внук, и их таит в себе темный секрет....
Похоже, «Хватай Иловайского!» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Пусть сам перед своим начальством отдувается, его судьба мало кого заботила, быть может, кроме Кати…
Хлопцев из Оборотного вернули, мы за ними Моньку со Шлёмой послали. Заодно и тех, кто на кладбище был, подхватили. Кстати, последние аж восьмерых чумчар положили. Видать, из тех, кто к нам на село шли, да отвлеклись на «лёгкую добычу». Теперь будут знать наших.
Мой денщик так же надёжно избавил окрестности от злопамятной рыжей ведьмы. Мамзель Фифи повалила Хозяйку Оборотного города, и не закрой её Прохор грудью, я бы остался без невесты.
Дядюшка был на коне! Не в буквальном смысле, но образно. Он руководил сражением, обнимал подоспевших казаков, организовал тушение своей хаты, не дав огню перекинуться на всё село. И никто! До самого утра! Не видел… как он зажимал резаную рану в боку, и молчал, и держался… Каков у меня дядя, а?!
А на рассвете мы с Катей стояли у палатки полкового лазарета, пытаясь протиснуться мимо бдительного Фёдора Наумовича.
— Мы только на минуточку! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
— Не могу-с! Ваш защитник, сударыня, слишком-с слаб. У него четыре рваные раны. Какой зверь на такое способен-с?!
— Этого зверя больше нет, — прокашлялся я. — Фёдор Наумыч, пустите Христа ради. Он мою невесту собой закрыл, от лютой смерти избавил, надо нам, очень надо.
— Понимаю, молодые люди, но не могу-с. Больному нужен покой…
— Ах ты, катетер жёваный! — взорвалась бывшая Хозяйка Оборотного города, напирая на покрасневшего лекаря высокой грудью.
— Да пусти ты их… — слабо раздалось из палатки, и мы, невзирая на слабые протесты Наумыча, вломились внутрь.
Прохор лежал на узкой солдатской койке, бледный как смерть, в тугих бинтах, перетягивающих грудь. Дышал неровно, с хрипами, в глазах лихорадочный блеск.
— Ждал я тебя, твоё благородие. Вот смотрю на вас двоих, право, аки голубки невинные оба. Сердце не нарадуется. Жаль прощаться…
— Да ты что, помирать, что ли, собрался? — сглатывая комок, через силу улыбнулся я. — Даже не думай, полк завтра на войну идёт. Куда ж я без денщика?
— Нового найдёшь, хлопчик, — неловко улыбнулся он в ответ. — Катеньку свою береги.
