— Ефросинья — это случайно не…
— Пачему случайно? — Из-под сросшихся бровей отца Григория кинжально блеснули две грозные молнии. — Это она тебе — баба Фрося, им — баба Фрося, всяким разным — баба Фрося, а мне…
Его понесло. С чисто кавказским пылом он вскочил на кивот, дважды лихо плюнул на каменные иконы и в ритме лезгинки завертелся вокруг меня, треща, как целых три еврейки на базаре.
— Глаза её сыние! Сыние такие, нэт таких больше, только у нас в горах небо такое, ну нэ такое чуточку, но это её нэ портит, и зубы все, все, какие остались, харошие они, острые, как осетинские кинжалы, бэлые, как снег на Казбэке, и ходит она харашо, ай, харашо, бедром сюда, бедром туда, а у меня сэрдце за ней в ритм её бёдер, как будто от аула к реке идёт, а я в кустах сижу, на неё любуюсь, жду — вдруг купатца будет, э?
— Отец Григорий, мне тут ваш совет нужен, — не выдержал я, начиная краснеть. — Вы уж простите, что останавливаю посредь столь интересной эротической фантазии. Но вот не подскажете ли, у нас в полку непонятная зараза объявилась — у хлопцев молодых жёлтые пятна на руках. Как быть и что сие?
— Чешутся?
— Нет вроде…
— Болят?
— Нет покуда…
— Если я тебе памагу, ты мне паможешь?
— Помогу, отчего ж не помочь, — осторожно согласился я. — Если, конечно, убивать никого не надо.
— Убивать нэ нада, — широко улыбнулся он, щеря неровные зубы. — Красть нада. Невесту варавать будем!
— Упс… — едва не поперхнулся я, поняв, в чём суть дела, но мой горячий собеседник счёл это согласием и кинулся жать мне руку.
— Иловайский, ты мой кунак! Брат мой! Даже дядя! Я бы тебя и папой назвал, но у меня папа такой сволочь был…
— Тогда лучше не надо.
— Нэ буду. Дай обниму!
— Ага, как же. — Я успешно увернулся, когда этот экспрессивный тип кинулся мне на шею.
— Нэ доверяешь, да? — ничуть не обиделся он, качая носом, как клювом. — Это правильно, э… Теперь меня слушай. Пятна жёлтые, это когда тебя чумчара лизнул. Нэ укусил, нэ плюнул, а лизнул так нежно, тогда жёлтые. Если три дня не болят, эта плохо…
— Почему?
— Нэ болят, значит, организм яд за свой принял. Недэли не пройдёт, твои люди сами чумчарами станут…
От услышанного волосы у меня на голове встали дыбом так, что приподняли папаху. Наши донские казаки могут превратиться в молдавских чумчар! Да есть ли на свете что хуже?! А представить выражение лица моего дяди, когда я вернусь с докладом, — вообще страх божий и казни египетские…
— Что ж делать-то? Как лечить?
— Нэ знаю, э… Я тебе нэ доктор. Ты за лэчением к мяснику иди. Павлушечка, он хоть и атеист нэверующий, но дело своё мала-мала знает, — задумчиво поскрёбывая подбородок грязными когтями, признал отец Григорий.