Автор
В зимние дни, когда солнце казалось холоднее вечности, один мужчина оставлял свой след в морозной земле. Его редкие движения были лишь легким дыханием в кристально чистом воздухе, искривляемым холодом. Этот человек оставил последний клубок черноты, словно окаменелый символ выживания в безжизненной зимней тиши, перед тем как сдаться вечности....
Болью прострелило ногу и руку, на которую пришлось жесткое приземление. Тихо взвыв, перекатился на бок и притянул к груди колени. Непонятно, где было больнее всего, но одно понятно точно – сам я уже не встану.
– Дядя Паша! – бежал ко мне малой, которого я видел через пелену боли.
– Паша! – сразу же послышался голос Софии, которая бежала за своим малым, едва не теряя пуховик. – Как тебя угораздило так? – упала она рядом со мной на колени. Резкими движениями стянула со своей шеи шарф и подложила его под мою голову, которая уже начала костенеть от декабрьского холода.
– Хрен его знает, – корчился я от боли, не зная, за что хвататься. Голова кружилась, к горлу подступила тошнота.
– Сёма! – в панике голос Софии казался громким и высоким. – Сбегай до Марка Антоновича и скажи, чтобы позвал медиков к третьему входу. Скажи, что тут перелом. Быстрее, родной, быстрее.
– Да, мама. Я сейчас!
– Я нормально, – попытался я сохранить мужественность, но боль, простреливающая все конечности, всё больше и больше превращала меня в ноющую девчонку.
– Не двигайся, – приложила София к моему лбу горячую ладонь. – Ты весь бледный. Головой ударился?
– Не знаю. Не понял, – мотал я головой из стороны в сторону.
Ну, что же я за дебил такой?! Решил побегать, твою мать, в туфельках по гололёду? И от кого побегать? От девушки, что сейчас сидела рядом со мной на корке льда в распахнутом пуховике, открытая всем ветрам, и испугалась за меня, похоже, гораздо больше, чем это успел сделать я сам.
Глава 22
Идея врача о том, что мне нужно немного поспать, чтобы пропустить основную волну боли, только на словах оказалась отличной.
Открыв глаза после короткого сна, уперся взглядом в выцветшую зеленую стену, краска на которой давно потрескалась. Первое же желание пошевелиться прострелило болью всё тело от ноги до макушки. Рука, которая, к счастью, не оказалась сломанной, а лишь имела сильный ушиб, тоже нестерпимо ныла.
Сухость во рту и подступающая к горлу тошнота велели найти источник воды. Повернув голову, поперхнулся воздухом, слюной и словами.
– Ты дурак, – сказал безапелляционно малой, о чьём присутствии рядом с собой я даже не догадывался.
– Сам дурак, – ответил я сипло, пытаясь откашляться.
Уж если и спорить с пятилеткой, то на его уровне.
– Нет, мама сказала, что ты дурак, – настаивал малой на своём.
