Язычество — да, но для отца Егория язычество было скорее невежеством, чем происками сатаны. Вроде веры в приметы.
Игорь Саввич открыл дверцу тумбы-алтаря.
О! Чего только не было внутри! Флаконы, шкатулки, баночки с мазями, связки свечей, ножи, крючки, иглы, пучки засушенных трав, даже полиэтиленовый мешочек с ладаном. Отдельно, закрепленные на самой дверце тумбы, хранились лучинки-палочки. Некоторые покрыты цветными составами. Отец Егорий взял наугад одну, понюхал: можжевельник. Игорь Саввич подавил в себе желание собрать все это в мешок, вынести на улицу и сжечь. Подавил, потому что то было человеческое побуждение, а не внушенное свыше.
— Взгляни, как там этот, — вспомнив про черный кинжал, сказал он.
Сразу сообразив, о чем говорит иеромонах, Ласковин отправился на кухню и, вернувшись, сообщил:
Отец Егорий кивнул, словно иного не ожидал. Взял бронзовую чашу, повертел в руках.
— Здесь должен гореть огонь, — сказал Андрей у него за спиной.
— Понятное дело, — пробормотал Игорь Саввич и вспомнил о лампадке в соседней комнате. Там — горит, а здесь — погасло. Знак?
Что бы ни таил в себе «инвентарь» ворожеи, им можно заняться позже. В первую очередь надо помочь той, кому он принадлежит.
Отец Егорий не испытывал жалости к Антонине. Зло, которое свершилось над ней, было вызвано ею же. К тому же ворожея вовлекла в безобразие и опекаемую отцом Егорием душу. Иеромонах посмотрел на Андрея, вертевшего в руках большую чашу из красной меди.
— Я грехов твоих не отпустил! — холодно произнес он.
Ласковин едва не выронил чашу из рук. Лицо его стало еще бледней.
— Выйди, — приказал Игорь Саввич. — Сядь там и жди, пока не позову.
Присев рядом с лежащей Антониной, отец Егорий скинул с нее одеяло, подсунул руки под бедра и лопатки женщины и, крякнув, поднялся.
— Андрей! Дверь мне открой и свет в ванной зажги! — крикнул он.
Осторожно опустив женщину в ванну (тяжеленькая, однако!), отец Егорий включил теплую воду и начал осторожно обмывать ее.
— Выйди вон и дверь закрой! — сердито сказал он застывшему в дверях Ласковину.
Антонина постанывала, не открывая глаз. Время от времени она в беспамятстве проборматывала ведьмовские слова, но иеромонах обращал на это мало внимания. Они задевали его не более, чем прикосновения к обнаженному женскому телу. Монаху, разумеется, не положено прикасаться к женщине, но отец Егорий был выше вожделения. Плотские страсти сгорали в нем без остатка.
