— Следак контролирует каждый наш шаг, Шаман в ярости, что до сих пор не получил башку Фазы, Глеб где-то в бегах, отец, в конце концов, смертельно болен, а вы сосетесь. Чудно!
— Мы уже уходим, — отвечает ему Камиль.
Тот скрещивает руки на груди и, нахмурившись, приподнимает подбородок:
— Куда? Здесь сейчас безопаснее всего.
— Твоя служба охраны меня не впечатляет.
— Между прочим, твой Азиз ею руководит.
— Руководит теми отбросами, которых ты ему всучиваешь, — зло цедит Камиль. — Ты же никогда не прислушиваешься к нему. Берешь кого попало в компанию, а потом ищешь виноватых. Сколько дерьма нам только один Череп наложил за свой недолгий срок службы! А кому расхлебывать? Правильно! Азизу! Думаешь, чтобы возродить наше былое величие, достаточно сменить Адель на посту? Нет, брат, много всего сделать придется. А пока рано говорить о безопасности. Идем, — кивает он мне, обнимая меня за талию. — Нам здесь нечего делать.
Да уж, тяжелый денек выдался! Не представляю, что еще должно случиться, чтобы сильнее встряхнуть меня. И так от пережитого по телу кривыми дорожками ток пробегает. Неужели я, медик, в свое время давший клятву исполнять свой профессиональный долг по совести и с достоинством, стреляла в Глеба, угрожала Чеховскому и отказала в помощи Адель? Не знаю, что святого видит во мне Камиль. Я же обманываю саму себя. Могу с легкостью пожертвовать принципами.
— Считаешь себя самым умным?! — бросает нам вслед Чеховской, вынудив Камиля остановиться. — Думаешь, во главе с тобой компания с колен встанет?
— Нет, брат, — уже спокойнее отвечает Камиль через плечо, — я считаю, что компанию вообще не нужно поднимать.
Он крепче прижимает меня к себе, и мы выходим из дома, оставив Чеховского переваривать это заявление.
Безумная ночь. Острая и жгучая. Знал бы, какой прилив сил накроет медсестричку, раньше дал бы ей пушку. Ненасытная, голодная и неуемная. Словно с цепей сорванная. До колючего озноба истязает меня нежной страстью. Кровь превращает в кипящую лаву. Кажется, еще немного, еще чуть-чуть — и мое сердце не выдержит такой нагрузки. А она, чувствуя мое наслаждение, притормаживает, дарит глоток воздуха и снова накрывает меня волной сладкой муки.
А утром заставляет почувствовать себя психом, когда после душа у меня на глазах надевает кружевное белье и изящно натягивает шелковые чулки на свои великолепные ноги. Обуглюсь когда-нибудь от пожара, что эта девочка разжигает. В горсть пепла обращусь.
Моя маленькая бандитка.
