Потом ведет меня внутрь, прямиком на кухню. Секунду мы молча смотрим друг на друга. Вдруг я ощущаю себя опустошенным, грязным. Сопротивляюсь мысли о ванне, но местами кожа чешется невыносимо. Какая-то часть меня думает, что грязь на коже сродни амулету. Не она ли защищала меня все время, пока я не принял тогда ванну, впервые за многие годы? Столько хочется сказать, но мой навык общения, и так-то весьма скудный, за ночь в камере и вовсе испарился.
– Пойдем, – говорит Себ, – я только что сварил кофе.
– Слушай, если ты не против, я просто пойду наверх и… – начинаю я, но он сует мне в руки чашку и садится.
– Тебя обвинили в убийстве? – снова спрашивает он.
Глотаю крепкий кофе и киваю.
– Немного. В основном «без комментариев».
– Но ты сказал им, что не совершал этого? – Себ смотрит мне прямо в глаза.
– Вряд ли я говорил именно так. Пожалуй, что нет, – отвечаю, прокручивая события дня у себя в голове.
Он отстраняется, будто от удара.
– Что? Но почему нет, Ксанд? Не могу поверить. Это же серьезно.
– Потому что, – говорю я и задумываюсь.
А затем оно принимает очертания. Пытаюсь успокоить дрожь в пальцах. И затем слышу собственный голос:
– Потому что я не уверен, что этого не делал.
– Не могу поверить, Ксандер, – качает головой Себ. – Не верю, что ты мог бы. Помню, что ты чувствовал к ней, ты любил ее. Ты бы не причинил ей вред. Ведь правда?
– Да. Ну то есть вряд ли я мог бы, Себ. Я действительно любил ее и все еще люблю. Но они считают именно так. И они – это полиция.
– Полиция может ошибаться, Ксандер. Ты бы точно знал, если б совершил это. И, что еще важнее, мы бы знали. – Он со вздохом смотрит на меня. – Ты весь измучен. Давай-ка накормим тебя немного.
Он роется на полках в поисках ингредиентов.
«Мы бы знали». «Мы». Вспоминаю о Нине, ее реакции на меня.
– Я должен сходить к Нине, – говорю я. – Где она живет?
Он останавливается и смотрит прямо на меня. Между нами гранитная столешница.
– Нина? Ты серьезно?
– Я должен выяснить насчет долларов. Мне нужно объяснение.
– Не уверен, что это хорошая идея.
– С ней где сядешь, там и слезешь. Когда ты ушел, она здорово разозлилась. Но ни разу и словом не обмолвилась, взяла ли в итоге деньги или нет.
– Но мы ведь оба знаем, что взяла, ты же нашел сережку.
– Знаю, – он жестом успокаивает меня, – согласен с тобой. Только не уверен, выйдет ли толк.
На столе появляется еда, но я вижу перед собой лишь рассветное небо, меняющее цвет. Ерзаю на краю стула. Я обязан увидеться с ней.
Он дожевывает салат.
– Я бы мог позвонить ей. Надавить на нее немного, да? Только не уверен, что, загнав ее в угол, не сделаю хуже.
Я не понимаю, почему Себ не видит, насколько это для меня важно.
– Мне плевать, в каком она углу. На кону моя жизнь.
– Ладно, ладно. – Он поднимает руки. – Я позвоню.