Я не знаю, смогу ли снова попросить освободить меня под залог через день или два, или же есть ограничения. И я не знаю, как долго протяну за высокими стенами лабиринта из постоянно сжимающихся пространств.
На другой стороне уравнения здравомыслия находится тот факт, что я должен выбраться наружу. Должен, чтобы найти доллары. Но я ничего не могу рассказать полиции. Ко мне у них веры нет, а Нина никогда им не скажет правды. Она украла четверть миллиона долларов и бог знает что с ними сделала. Но даже если при каких-то обстоятельствах она все-таки раскроет правду, то уж точно не ради меня. Она думает, я убил Грейс, ее лучшую подругу. Что, если полиция до нее доберется? Что, если они поговорят с Себом и он расскажет о Нине и о деньгах? Размышляя об этом, понимаю, что вообще не представляю, как долго оба они готовы хранить верность дружбе – каждый своей.
Но если остается хоть малейший шанс найти деньги, я должен попытаться. Должен поговорить с Ниной до того, как это сделает полиция.
Джен отчаливает к своему месту и, усевшись, принимается листать сообщения в телефоне; я же по-прежнему там, где и был, усыхаю, разрываемый двумя экстремумами.
Пятнадцать минут тянутся мучительно долго. Люди заходят и выходят. У всех них скучающий вид, кроме одного маленького индийца, который, сжимая в кулаке бумагу, разыскивает нужный зал. Только он, похоже, ощущает значимость этой ужасной комнаты с дешевой побелкой. Когда возвращается судья, человечек тихо ускользает куда-то в дальний угол. Комната затихает, каждый из присутствующих снова возвращается к своей роли. Мне трудно дышать. Задерживаю дыхание, чтобы расслышать каждое слово судьи, но слышу лишь удары пульса в ушах. Какие-то фрагменты, впрочем, долетают до меня через зал и просачиваются сквозь стекло. «Подробно рассмотрев… баланс интересов подсудимого и обвинения… мне представляется… в соответствии… накладывается…»
Он заканчивает говорить, но по реакции окружающих не могу угадать, что он решил. Надзиратели наручники с меня не снимают. Обвинение не обжалует приговор. Но ведь и Джен тоже нет. Не вскакивает на ноги, чтобы заявить протест или выкрикнуть «апелляция».
Представители сторон какое-то время бормочут что-то судье, а тот – в ответ, каждому по очереди. Тянутся минуты. Дыхание возвращается, тело вспоминает, что ему нужен воздух. Шумно вдыхаю, но никто не обращает внимания.
Наконец судья поворачивается ко мне и громким голосом просит встать.
