Автор
Эмерелд охватывало волнующее чувство любопытства: голова была как живое создание, скользящее тело казалось фантастически реальным в этой водной оболочке. Плавательное устройство игриво колебалось вокруг нее, будто манипулировало самим собой, вызывая желание и смех.
Попробуй только хоть пальцем тронуть Эмерелд!
Человек, научивший Джонни Монтегью таким устрашающим угрозам, провел день в одиночестве. С момента его возвращения из Англии никто в Грейстоунсе не осмеливался подойти к нему. Все слуги, начиная с последнего конюха до Пэдди Берка, хотели знать, почему Эмерелд не вернулась домой, но потемневшее, внушающее страх лицо графа заставляло их держать вопросы при себе.
Шон О'Тул разрывался на части, отгородившись мрачной стеной молчания. Кто бы ни осмелился обратиться к нему, он не произносил ни звука.
"Оседлав Люцифера, он носился по холмам, ничего вокруг не видя. Холодный дождь, переходивший в ледяную крупу, бил ему в лицо, но он продолжал эту скачку без устали. О'Тул не воспринимал ничего, кроме своих мрачных мыслей. Он оставил ее в Лондоне, но Эмерелд по-прежнему была с ним. Когда Шон не спал, он думал только о ней, но если ему и удавалось ненадолго уснуть, его сны переполняла тоска по ней.
«Верь мне!» Он говорил ей это множество раз. И Эмерелд не только поверила, она отдала ему свою любовь. Недовольство собой все росло в его душе, пока он не начал ощущать на языке его вкус. Его самоуважению нанесен удар. И это сделал он сам, своей изуродованной, искалеченной рукой. А теперь даже обрубок пальца не казался ему таким отвратительным, как его душа.
Шон громко выругался и горько рассмеялся над тем, каким дураком он становится. У него почти не осталось уважения к самому себе, но и эта малость скоро превратится в ничто, если он не прекратит жалеть себя и заниматься бесполезным самобичеванием. О'Тул пытался доказать себе — он такой, какой есть, и надо примириться с самим собой. «Легче сказать, чем сделать. Я завоевал ее любовь при помощи лжи и предательства». И его черные мысли снова пустились по тому же кругу.
Наконец, вымокнув до нитки, промерзнув до костей, он направил жеребца обратно к Замку Лжи. Мерзкая погода соответствовала его настроению, и ему было наплевать на ее буйство. Домой его погнала только жалость к Люциферу.
Пока граф тщательно вытирал Люцифера, конюхи держались на расстоянии. Он вошел в Грейстоунс через заднюю дверь, прошел через большую кухню.
