— Открой!
— Мышонок, я сейчас выйду, — слышится из-за двери сдавленное. Шумит вода, но она не заглушает продолжающиеся всхлипы, и я плашмя луплю в дверь.
— Мама!
Дверь распахивается, из ванной выходит мама с красными зареванными глазами и лихорадочными пятнами на скулах. Я бросаюсь ей на шею.
— Мамочка, ты виделась с Топольским? Ты из-за него плачешь, да?
Она в ответ меня обнимает и кивает, пряча глаза.
— Да, Мышка. Он изменил свое решение и больше не хочет мешать вам с Никитой.
Я не верю своим ушам.
— А ты? — спрашиваю осторожно. — Ты тоже передумала?
Мама смотрит на меня сочувственным взглядом.
— Доченька, ты же знаешь, что мне нравится Никита. И если бы я была уверена, что он не твой брат…
— Мам, — перебиваю ее и тяну на диван в гостиную, — он не может быть моим братом. Сядь! Я тебе сейчас все расскажу.
И я рассказываю. Про письмо, которое Никита нашел в сейфе. Про то, что его усыновили, и он точно не сын Топольского.
Но вместо того, чтобы обрадоваться, мама смотрит на меня все с тем же сочувствием.
А когда я заканчиваю, притягивает к себе и откидывается на спинку дивана.
— Мышка, поверь, я все понимаю. И понимаю, зачем Никита сочинил эту историю. Но только поверь мне, он сын Андрея. Чужие люди не могут быть так похожи, а Никита его копия. Я помню Топольского именно таким.
Я растерянно моргаю. Неужели Никита меня обманул? Не верю, не хочу верить. И не знаю, как мне теперь от него отказаться. Как?
— Все слишком запуталось, Мышка, — тихо говорит мама над моей головой, — и мы с тобой обе запутались.
Мне нужно либо решиться и все ему рассказать, либо…
— Ему, это отцу Никиты? — поднимаю на нее глаза.
— Да, Андрею. Иначе дальше будет только хуже, — она отворачивается и смахивает слезу.
— Но, мам… Подожди, — до меня начинает доходить, — он что-то тебе предложил, да?
— Да, Маша. Андрей предложил мне с ним встречаться. И если я хоть немного разбираюсь в людях, он говорит о серьезных отношениях.
Потрясенно смотрю на маму, даже отодвигаюсь, чтобы лучше видеть.
— И что ты ему сказала? Ты согласилась? Мам!
— Ничего, — мама закрывает лицо руками, — ничего не сказала, хотя должна была сказать, кто я. И кто для меня он. Но я не смогла. Не повернулся язык.
Она всхлипывает, а у меня отнимается речь. К такому повороту я точно не готова.
— Мам, — помолчав, спрашиваю, — скажи, ты что, влюбилась?
И по сдавленному рыданию вижу, что права. Но осуждать ее не хватает никаких сил.
