Вот ведь, сколько лет она мечтала, чтобы девчонка исчезла из их с сыном жизни, а теперь, когда это произошло, она больше всего на свете хочет увидеть утром её на пороге своей комнаты с этим дурацким приветствием: «Доброе утро! Это опять я, ваша мучительница, пришла». Вот уж и не мучительница совсем. Без неё Алевтина чувствовала, что угасает с каждым днём. Айша реально обладала какой-то энергией, словно заряжала ею всё вокруг, вот и Алевтине, когда она перестала отрицать её существование и стала нуждаться в её помощи, досталось чуть-чуть этой бескорыстной энергии.
Сейчас её кормил сын, но каждый раз одним и тем же. Готовить толком он никогда не умел и не интересовался этим процессом. «Вот ведь сама не научила, не думала, как он без матери будет, а теперь и расхлёбываю, жизнь меня учит», – горестно раздумывала она. Алевтина Васильевна сейчас всё чаще спала от слабости, а когда просыпалась, ей были доступны только внутренние диалоги и размышления. Пульт от телевизора у неё забрала Юля, объяснив, что орущий телевизор – а тише Алевтина просто не слышит – мешает Герману работать, а им – общаться. С плохим уходом опять перестала шевелиться правая нога – видимо, сын пропускал приём препаратов, которые ей прописали, явно воспалились пролежни, появилась боль в боку, и запах, который изводил её, словно пропитал всю комнату и её саму.
– Мама, доброе утро! Ну, ты как? Вот кашу принёс. Сначала поедим или туалет?
Она взяла ручку и написала: «Юля?»
– Что Юля? А, понял. Да, Юля пришла.
Алевтина закрыла глаза. Она так надеялась, что, может быть, сегодня придёт Айша.
– Мам, я хотел с тобой обсудить кое-что. Юля долгое время работала старшей медсестрой, пусть и в другом городе, но у неё есть знакомые. Она договорилась и предлагает тебя в хороший пансионат для пожилых людей перевезти. Там будет хороший уход, медсёстры, врачи, массаж. Это платно, но деньги я найду. А потом восстановишься, и мы тебя обратно заберём, домой вернёшься. А я пока тут ремонт, может быть, сделаю. Юля права, у нас давно ремонта не было. – Герман пока рассказывал, приподнял ей подушку, поправил волосы и начал кормить кашей, которая никак не хотела помещаться в закрытый рот. – Ну что ты не ешь? Смотри, всё течёт по одеялу!
Алевтина расслышала не всё. Герман говорил недостаточно громко. Но по его глазам и интонации, когда тебе трудно говорить, то ты не сможешь кричать, она поняла смысл происходящего.
Он хочет её отправить умирать в больницу, как она тогда свою мать.
И надоумила на это его явно не Айша, которую она столько лет выживала из дома. От жалости к себе у Алевтины выступили слёзы, она отвернула голову к стене и беззвучно плакала, перепачканная не поместившейся в рот кашей.
Герман замер с тарелкой в руках.