В этот октябрьский день, пасмурный, тоскливый и уже холодный, должны были отрубить головы трем грабителям из тех, кто похитил драгоценности французского королевского дома. Только троих ждала гильотина, хотя в сентябре по ночам в помещении орудовали не меньше сорока человек. Эти трое — двое мужчин и одна женщина — не принадлежали к числу главарей."
"Толпу, собравшуюся вокруг эшафота, удерживали на расстоянии выстроившиеся кольцом гвардейцы. Но людей было не обмануть. Они не шумели, не были агрессивными и отлично понимали, что приговоренные к казни не относились ни к каким «верхам», а были людьми из народа. И каждый говорил себе, что на их месте и он не устоял бы перед предложенным вознаграждением. Эти несчастные, которых ждали у гильотины палач Сансон и его подручные, никого не убили. Но они обокрали нацию, а следовательно, и его, народ. А за такое преступление нельзя было помиловать, хотя этот самый народ никогда и в глаза не видел этих сокровищ, только разве на портретах своих монархов.
Усевшись на постамент конной статуи Людовика XV, снесенной 10 августа этого года, гражданин Агриколь беседовал со своей подругой Лали, вязальщицей. Они встретились здесь случайно. Де Бац пришел посмотреть, не решатся ли несчастные перед смертью рассказать кое-что из того, что им известно. По городу ходили слухи, что эти трое упорно молчат, словно воды в рот набрали. И это было странно. Все гадали, не помилуют ли их в последнюю минуту. И барону хотелось знать, случится ли это на самом деле.
Что же касается Лали Брике, она пришла на площадь не для того, чтобы поглазеть на кровавое зрелище, и не для того, чтобы ряды вязальщиц перед эшафотом тоже вошли в моду. Лали пришла посмотреть на члена Конвента Шабо. Он объявил с большим шумом — Шабо всегда орал, никогда не говорил спокойно, — что будет присутствовать на этой казни. Франсуа Шабо был ее мишенью и ее добычей. Только ради удовольствия увидеть его умирающим у своих ног графиня Евлалия де Сент-Альферин была готова на любые жертвы. Она горела желанием отомстить.
Все произошло за три года до описываемых событий. После взятия Бастилии страх проник и в провинциальные замки, спровоцировав первую волну эмиграции. В то время графиня жила со своей единственной дочерью в прелестном замке к северу от Блуа. Епископом города был тогда знаменитый аббат Грегуар, человек передовых идеи и огромной культуры, а его викарием — тридцатилетний Франсуа Шабо. Его юность прошла в монастыре капуцинов, хотя у него не было никакого призвания к служению церкви. Шабо даже не был уверен, любил ли он господа хоть один день своей жизни. Зато к женщинам его влекло с невероятной силой. Позже он признался своему «другу» Робеспьеру: «У меня огненный темперамент.