Приезжая в Консьержери, несчастные видели в коридорах тех, кто отправлялся умирать — остриженных, связанных, с голыми шеей и плечами, — и с ужасом ждали своей участи.
Под стражей оказались и дворяне, и простые люди, которые не понимали, что с ними происходит, и все же до конца держались с достоинством. Казалось, Конвент поставил перед собой задачу сократить число французов, и никто не знал, когда народные избранники остановятся. Иногда казнили сразу по сорок-пятьдесят человек. Порой жертв оказывалось куда больше, чем во время пресловутой «кровавой мессы»…
Мимо трех женщин проходили вереницы лиц, большинство из которых были им незнакомы: ведь прежде все трое жили затворницами. Госпожа де Сент-Альферин почти никуда не выезжала из своего поместья и оставила его только тогда, когда стала Лали Брике. Эмилия Шальгрен целиком посвятила себя воспитанию дочери и не принимала участия в светской жизни мужа. Что же касается Лауры, которую Понталек держал вдали от королевского двора, то она знала лишь герцога Нивернейского, госпожу де Турзель и ее дочь. Она боялась, что однажды и они появятся в этом преддверии ада. Но больше всего Лаура страшилась увидеть здесь Питу, о судьбе которого она ничего не знала.
Однако женщины не могли оставаться равнодушными и к судьбам незнакомых им людей. За что казнили шестнадцать монахинь-кармелиток из Компьеня, которые предстали перед революционным трибуналом в своих длинных белых одеждах? Они исповедовали ясное и чистое учение, и их лица сияли радостью и покоем. Казалось, монахини уже видят открывшиеся перед ними врата рая. На следующий день в тюрьме узнали, что они отправились на эшафот, распевая священные гимны. Их хор звучал все тише, пока не умолк окончательно, когда погибла последняя из них, настоятельница монастыря мать Тереза."
"А как было не склониться перед памятью благородного семейства де Ноайлей, знатнейшего из знатных? Их всех, мужчин и женщин, казнили в тот же день, и они с достоинством приняли смерть. Но они были не одиноки — почти все, кого возводили на эшафот, справлялись со своими страхами и демонстрировали палачам только гордость и презрение. Некоторые шли на смерть с песней, с шуткой или со смехом. Только матери, навсегда расстающиеся с детьми, не скрывали своих слез…
Однажды утром — теперь посланник смерти приходил по утрам, так что людей судили и казнили в тот же день, — тюремщик выкрикнул:
— Гражданка Берне, жена Шальгрена!
Громко охнув, Эмилия привстала со скамьи, но ноги у нее подкосились. Евлалия поддержала ее, от души надеясь, что Эмилия упала в обморок, но нет, глаза женщины были широко открыты, и в них застыл ужас.