С них взвился рой искристой пыльцы, моментально обрядивший бесстыжую русалку в белую вышитую рубаху, голубенький сарафан и кокошник. Волосы Ульяши сами заплелись в косу, а на бледном личике с иногда возникающими то тут, то там чешуйками появились на щеках два неровных красных пятна.
— Ну вот. Как девушки из той книги про Лукоморье, — с чувством глубокого удовлетворения заявила фея, извлекая из пространственного кармана книгу и сверяясь с изображением. — Сарафан, рубаха, коса, кокошник, румянец во всю щеку. Все прилично, чтобы не смущать гостей.
— Я не девушка, я русалка! — Ульяша возмущенно закрутила хвостом, на который моментально намотался подол, оставив лишь кончик плавника. — Кто придумал на меня это напялить?
— Марья просила что-нибудь приличное. Все-таки студенты, а ты хуже иных демонесс выпячиваешься. Поликарпыч сказал, что в книге, где Лисовские про тебя вычитали, картинки есть с девушками, — ответила фея. — Могу еще царское платье, но боюсь, ты в нем на дереве не удержишься. Там рукава вон волочатся и мех, еще и расшито золотом и камнями, совсем несгибаемое, скорее всего, платье, как доспех какой.
Она продемонстрировала Ульяше рисунок из книги с жуткой старой каргой на троне. Карга была в богатом платье, шубе и короне и жевала пирог.
— Но там есть нормальная русалка, — попыталась все же качать права рыбохвостая дева. — Почему я не могу просто быть собой?
— Марья сказала — прилично! — скучающе повторила фея и повернулась к студентам, не желая продолжать прения: — А вы чего стоите? Пойдемте в дом, вас там заждались уже, стол накрыт.
Шуршегрема словно ветром сдуло туда, где у небольшой скалы виднелся симпатичный деревянный домик с резными наличниками и расписными ставеньками.
За ним, оставив надутую Ульяшу, подгоняемые Мальвой, отправились остальные.
— Ну Поликарпыч! — Сообразив, кто выдал цветочной фее совет про сарафан и кокошник, русалка, перебирая руками, начала спускаться с дуба. — Я тебе сейчас устрою приличную девушку! Ты у меня еще в кокошнике червяков не ел, карасья морда!
Глава 27. О не том ключе и разных советах
Шуршегрем страдал. Страдал стоически и абсолютно бесшумно, что было вовсе ему не свойственно. Обычно колючая нечисть за словом в карман не лезла, а свои возмущения или расстройства озвучивала громко, с визгами и претензиями.
