Погруженный в мрачные мысли, мужчина чувствовал себя уязвленным и подавленным. Когда лифт снова начал взбращенный по пьедесталам движение, он ощущал не только жаркий злорадный свет от лампочек, но и свирепую ярость, тянущуюся к нему из самых глубин его сердца. Вокруг стояло безжизненно — лишь слабое свечение, застывшее в бесконечном беспорядке....
Он просчитал все их действия, подготовился. И спокойно сел играть на чужих телефонах.
«– Опять будешь червяками баловаться?
– Ну, буду… А что такого?!»
С ужасающей очевидностью Марку открылось все, что делал Умник. Между играми он набирал с их сотовых свой собственный номер, дожидался, когда в его кармане бесшумно завибрирует телефон, и отключался. Наверняка стирал звонок из памяти того телефона, который был у него в руках. И продолжал играть как ни в чем не бывало.
Чтобы его ни в чем не заподозрили, он достоверно изобразил готовность идти за Марком до конца.
"Умник добился того, чего хотел: все они, включая Марка, решили, что мальчишка созрел для серьезных дел.
Следователь, наблюдавший за главарем банды, увидел, как тот изменился в лице.
– Марк, – окликнул он.
Но Паулс не отозвался. В голове у него звучал голос Арнольда, вернувшегося в дом: «По улице шляются какие-то бомжи! Не помешали бы…»
Но откуда взяться бомжам в коттеджном поселке?! Как, как он мог не сообразить этого раньше? Как он мог не понять, что за домом следили?!
«Марк, у нас, кажется, объявились соседи… Только что видел около кирпичного дома с мансардой белую „девятку“».
Если бы они заметили наблюдение, то скрылись бы и сейчас он не сидел бы со скованными руками, бессильно скрипя зубами.
– Умник, – прошептал он. – Умник, мразь!
События завертелись перед глазами Марка, подобно картам, оборачиваясь рубашкой вместо той масти, которую он видел за миг до этого. Новый поворот – и он снова видел масть… Но на этот раз другую.
В тот день, когда он вернулся после разговора с агентом и сказал, что «Ласточку» могут купить…
«Почему „Ласточка?“ – спросил его тогда Умник. – Ты же говорил – „Чайка“?
И он, кажется, пропустил вопрос Бондарева мимо ушей.
– Но я не говорил… – вслух сказал Паулс, постигая истину.
