Вечерами в одиночестве вспоминала прошлое Императрица Мария. Уныние ее окутывало как плед на постели, и лишь княжеская честь помогала стоять у окна и глядеть на мир за закрытыми черными шторами. Время тянулось медленно, словно затянутый плащом ветер — Мария не знала, куда девать свою душу после смерти последнего брака и его неудачной продолжительности....
Виски ломило, как-то сразу навалились усталость и отупение. Похоже, пошел адреналиновый отходняк.
Анюта поставила перед ним сухарницу – похлебку из замоченных в квасе сухарей с солью, сметаной и луком, штуку вкусную и сытную.
– Батя, налей, че ли? – Николай посмотрел на отца. – Не отпускает никак.
Отец кивнул. Анька юркнула в подпол и, обтерев фартуком, поставила на стол сразу запотевшую бутылку самогона. А за ней две стопки. Разлили.
Хлопнув дверью, в горницу вошла мать.
– Что, мама? – вскинулся Николай.
– Ниче, – буркнула мать. – Гляньте на них! Я там верчуся, а они уже разливат!
– Я ниче, – стал оправдываться отец, – Кольша попросил, с устатку. Ну я и…
– А ты всегда готов! Анька, дай и мне стопку!
Мать села за стол. Выпили молча, как по покойнику. А может, действительно по покойнику. Вернее – покойникам. Николай стал молча хлебать сухарницу.
Кто-то негромко постучал в окно. Николай вскинулся, схватился за наган.
– Брось. – Мать повернулась к дочерям. – Настька, глянь, кто там?
– Тетя Павла, – ответила девочка, посмотрев в окно.
– Принесла нелегкая, – вздохнула Пелагея. – Пойду, не отстанет ведь.
Павла Бабинова отличалась не только редким именем (в Коптяках все больше преобладали Катерины да Настасьи), но и дурным характером, считаясь самой вредной бабой в деревне.
– Тебе че, Павла? – Пелагея Кузьминична распахнула окно.
– День добрый, Пелагея! Выдь на час!
– Не охти мне, устала чегой-то! Важное че?
– Сама кумекай! Тамо-ка девки Кольшу твово видали за поскотиной. Чумазый весь, девку неживую тащил.
– Так уж и девку?
– Брось, Пелагея! – Павла говорила громко, специально, чтоб слышали в горнице. – То Швейкина Катька и Машка Зубрицкая были, девкам по двенадцать лет, как твоей Настьке. Че они, бабу от мужика не отличат?
– Ну и че с того?
– А вот че.
– Как солдаты? – забеспокоилась Пелагея. – Не было ж никого!"
"– Ну да, – согласилась Павла, – давеча не было. Как Зыкова деревню взбулгачила своей антиллерией, мужики наши, стало быть, Папин, Швейкин и Петька Зубрицкий, пошли смотреть. А поручик Шереметьевский с ними вершником. И ничего.
