Автор
В этой проникновенной исторической повести "Империй. Люструм. Диктатор", читатель отправляется во времена великих империй и борьбы за власть. Герой — лицо из народа, взлетевшее с нищеты до вершины деспотии, описывает неизведанные тропы политической силы и сложности человеческих взаимодействий в эпохи величия....
Он уже хотел двинуться дальше, но Афраний взял его за локоть и зашептал:
— Цицерон считается одним из самых выдающихся защитников города и много помог нам в сенате.
— Вот как? Гм, что ж, продолжайте и впредь трудиться так же.
— Непременно, — торопливо заговорил Цицерон, — тем более что я надеюсь в следующем году стать эдилом.
— Эдилом? — Похоже, это заявление позабавило Помпея. — Нет-нет, едва ли. У меня на этот счет другие соображения. Но хороший защитник всегда может понадобиться.
И с этими словами он двинулся дальше.
— Рад встрече. Рад встрече…
Цицерон невидящим взглядом смотрел перед собой и с усилием сглатывал слюну.
V
В ту ночь — в первый и в последний раз за все годы, которые я прослужил у Цицерона, — он вдребезги напился. Я слышал, как за ужином он поссорился с Теренцией. Это был не обычный обмен колкостями, остроумный и холодный, а настоящая перебранка: крики разносились по всему дому. Теренция упрекала мужа в глупости, вопрошала, как мог он довериться этой шайке, печально известной своей бесчестностью.
— Впрочем, что с тебя взять! Ты и сам не настоящий римлянин!
Теренция намекала на то, что Цицерон — выходец из провинции. К сожалению, я не разобрал его ответа, но говорил он тихо и грозно. По-видимому, ответ был уничтожающим: Теренция, нечасто выходившая из равновесия, выскочила из-за стола в слезах и убежала наверх.
Я счел за благо оставить хозяина одного, но часом позже услышал громкий звон и, войдя в триклиний, увидел Цицерона: слегка покачиваясь, он смотрел на осколки разбитой тарелки, туника на груди была залита вином.
— Что-то я не очень хорошо чувствую себя, — проговорил он заплетающимся языком."
"Я обнял хозяина за талию, положил его руку на свое плечо и повел по ступеням в спальню. Это оказалось нелегко — Цицерон был намного тяжелее меня. Затем я уложил его в постель и развязал сандалии.
— Развод, — пробормотал он в подушку, — вот выход, Тирон. Развод.
Я подставил ночной горшок, и его вырвало. Затем, обращаясь к собственной блевотине, Цицерон продолжил свой монолог:
— Нам надо уехать в Афины, мой дорогой друг, жить с Аттиком и изучать философию. Здесь мы никому не нужны…
Его речь перешла в невнятное бормотание, я не мог разобрать ни одного слова.
