"
"Я давно предупреждал Цицерона, что любовь к игре слов и метким высказываниям когда-нибудь доведет его до беды, но он не мог удержаться от этого. Цицерон всегда был известен как едкий острослов, и теперь стоило ему открыть рот, как люди собирались вокруг, желая посмеяться. Такое внимание льстило ему и вдохновляло его на то, чтобы отпускать еще более ядовитые шутки. Его замечания быстро передавались из уст в уста, а иногда ему приписывали слова, которых он никогда не произносил; я составил целую книгу таких апокрифов.
Цезарь, бывало, наслаждался цицероновскими шпильками, даже когда те были направлены против него. Например, когда диктатор изменил календарь и кто-то спросил, придется ли восход Сириуса на ту же дату, что и раньше, Цицерон ответил: «Сириус сделает, как ему велят». Цезарь, говорят, покатывался со смеху. Но его приемный сын при всех своих достоинствах, был совершенно не расположен к смеху, так что Цицерон в кои-то веки последовал моему совету и написал ему письмо с извинениями: «Насколько я понимаю, законченный глупец Сегулий рассказывает всем и каждому о некоей шутке, которую я будто бы отпустил, и теперь весть о ней достигла и твоих ушей.
Я не могу припомнить, чтобы делал такое замечание, но не отрекаюсь от него, ибо оно смахивает на то, что я мог бы сказать, — нечто легкомысленное и минутное, а не действительное отражение моих взглядов. Я знаю, мне не нужно тебе рассказывать, как я тебя люблю и как ревностно защищаю твои интересы, насколько я убежден в том, что в будущем ты должен стать одним из первенствующих людей в государстве, но, если я случайно тебя оскорбил, искренне прошу прощения».
На это письмо пришел такой ответ: «Гай Цезарь шлет привет Цицерону! Мое отношение к тебе не изменилось. Не нужно извинений, хотя, если тебе хочется их принести, само собой, я их принимаю. К несчастью, мои сторонники не так покладисты. Они ежедневно предупреждают меня, что я — глупец, раз доверился тебе и сенату.
Твоя неосторожная реплика была для них что мята для кошки. И в самом деле — тот сенатский указ! Как можно ожидать, что я отдамся под начало человека, который заманил моего отца в смертельную ловушку? Я обращаюсь с Децимом учтиво, но мы никогда не сделаемся друзьями, и мои люди — ветераны моего отца — никогда не пойдут за ним. Они говорят, что станут безоговорочно биться за сенат лишь в одном случае — если меня сделают консулом.
