Морна выходит на поверхность после долгих тюремных лет под землей, и ее радостный вдохновленный взгляд пробуждает надежду у всех. Серг, обычно веселый, теперь скрыт в напряженной задумчивости, но Морна его успокаивает — всё в порядке, их корабль приведет их к желанным местам. Эорн будет виден, и он действительно красив, уверяет она Серга....
Однако через двадцать минут после начала проверки звездолет все-таки откликнулся, вначале слабо, как бы неуверенно, исчезая, затихая, потом снова появляясь в мозгу пилота, а когда перед глазами Сергея повисла ""панель управления"", он облегченно вздохнул. Получилось! Все-таки получилось!
Возвращение в человеческий облик заняло минут десять — сложнее всего было отсоединиться от системы корабля, отделяя от него свои нервы. Сложнее, и болезненнее, чем просто трансформация.
С каждой трансформацией, с каждым новым обликом Сергей чувствовал, что его тело меняется, способность к ""мерцанию"" растет. То, что он некогда делал долгими минутами, получается за считанные секунды.
То, что раньше причиняло невыносимую боль, теперь доставляло неприятных ощущений не больше, чем если бы Сергея ткнули иголкой в зад. Неприятно, конечно, но это уже не прежнее ощущение, когда казалось, будто весь он превратился в один огромный зуб, и этот самый зуб болит так, будто в нем ковыряется стоматолог-садист.
""Тренировка — великое дело!"" — говорил армейский приятель Захар, в очередной раз валяя Сергея по земле — ""Через сотню тренировок ты уже сможешь зашибить больного проказой одноногого ""духа""! Старайся — что-нибудь из тебя да получится…может быть. Если перестанешь себя жалеть — начнешь драться всерьез!""
Сергей не раз вспоминал его высказывания, обычно густо пересыпанные матом, как шашлык зеленью.
Захар для Сергея был одним из тех, чьи советы ему сейчас были бы нужны больше всего на свете. И хорошо, когда у тебя имеется абсолютная память, и ты помнишь все — за все годы, за все десятилетия, поминутно, и даже посекундно. Все, что видел, все, что слышал, все, что когда-то тебе советовали.
И все, что хотелось бы забыть, да не можешь.
