Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
Воздух здесь был влажным и тяжелым, наполненным запахом гнилой травы и застоявшейся воды, кишащим мириадами насекомых. От него веяло нездоровьем, и я чувствовал, как эта сырость проникает в кости. Я сразу начал скучать по пустыне.
С нами переправилась сотня бухарских гвардейцев. Остальные небольшими группами постепенно рассосались, исполняя обязанность курьеров. Почетный эскорт сопроводил нас в Мазар-и-Шариф.
— Прапорщик, — серьезно предупредил я Рерберга, наряженного под хивинца, — не вздумайте доставать на людях свои письменные принадлежности и тем более что-то зарисовывать.
Обер-офицер ничуть не расстроился.
— Я первый русский, чья нога оказалась на афганской земле!
Я не стал его расстраивать. Мало того, что фамилия у него подкачала, так еще, как я знал, четверть века назад через Афганистан в Индию, правда, значительно восточнее, проехал некий коллежский асессор Ефремов, выбираясь из рабского плена.
Пустыня ждать себя долго не заставила. Ей нашлось место и в афганском Туркестане. Я решил двигаться ночью, чтобы избежать мучительного зноя.
"Утро началось с кровавого рассвета — предвестника хорошей погоды — и с зелени впереди прямо по курсу.
