Кто машет кулаками… неважно, в гневе или ради спортивного интереса. Я еще могу понять твою тягу к фехтованию. Но бокс…
— Между прочим, настоящий боксер никогда не распускает руки и кулаками машет только на ринге. А поднимать руку на женщин… мне такое вообще несвойственно. На женщин я влиял силой своего обольщения. Энн была исключением. Если бы ты знала все обстоятельства, ты меня простила бы.
— Габриель, я еще не все сказала. Я не могу находиться и рядом с тем, кто позволяет себя бить. Я боюсь жестокости. Можешь считать это слабостью, но, пожалуйста, пойми меня.
— Джулианна, я тебя отлично понимаю. Я думал, что «шоковая терапия», предлагаемая Энн, поможет мне разобраться с ворохом моих проблем. — Он грустно покачал головой. — Джулианна, самый тяжелый и болезненный момент я пережил сегодня. В ресторане. Точнее, в кладовке, где мы оказались. Мне было неимоверно тяжело смотреть тебе в глаза и подтверждать то, что ты услышала от Пола. Я безумно жалел, что у меня такое прошлое и что мой жизненный путь не был таким прямым, как твой.
Руки Джулии двигались сами собой. Слезы тоже явились без ее приглашения.
— Одна мысль, что кто-то причиняет тебе боль… обращается с тобой, как с животным… — Она шумно всхлипнула. — Мне все равно, был у тебя с нею секс или нет. Мне все равно, оставила ли она шрамы на твоем теле. Но мне невыносима мысль, что тебе делали больно… поскольку ты сам этого хотел. — (Габриель плотно сжал губы и промолчал.) — Мне худо, мне тошно от одной мысли, что ты кому-то позволял себя бить. — По ее щекам катились крупные слезинки. — Ты заслуживаешь, чтобы к тебе относились только по-доброму. И мужчины, и женщины. — Тыльной стороной ладони Джулия порывисто смахнула слезы. — Обещай мне, что никогда не вернешься к ней или к такой, как она.
— Я уже обещал, что тебе не придется делить меня ни с кем. Свое обещание я выполняю.
Джулия замотала головой, словно этого ей было мало.
— Я говорю про… навсегда. Даже после меня. Обещай.
— Ты так говоришь, словно уже знаешь, что у меня может быть какая-то жизнь после тебя.
Она опять смахнула слезы.
— Обещай, что больше никогда не прибегнешь к такому жуткому способу самонаказания. Что бы ни случилось.
Габриель скрежетнул зубами. Такого поворота в их разговоре он никак не ожидал.
— Обещай мне, Габриель. Я больше ни о чем тебя не стану просить, но обещай мне это.
Он почувствовал, что балансирует на грани. Одно его слово может все спасти или все безвозвратно разрушить.
Джулия уронила голову на плечо. Она не испытывала ничего, кроме колоссальной усталости. Ее лицо то краснело, то бледнело. Пальцы теребили складки платья. Ее состояние было очень далеко от заурядной женской истерики.