но что, если дело было в другом? И Сайлус, позабавившись, в счет оплаты долга отдал бы Амадин старой сводне?
Хрустальные подвески на люстре зазвенели и посыпались на стол, а чашка из-под кофе, стоявшая на столе вдруг разлетелась, разбрызгивая по стенам темно-коричневую гущу.
- Монсеньор, у вас все в порядке? - обеспокоенный Валентин заглянул в кабинет.
При виде разрушений его глаза расширились. Он никогда прежде не видел начальника в таком гневе.
- Вполне, - он стряхнул с одежды осколки и капли кофе.
Валентин недоверчиво оглядел разрушения.
- Я могу прибраться, монсеньер?
- Не стоит, - Рей встал из-за стола. Под ногами захрустели осколки. Герцог брезгливо поморщился и взглянул на стены, оценивая ущерб. Осколки поцарапали стену, и отделаться просто уборкой не получится.
К тому же присутствие посторонних означало очередной поток сплетен, который, наверняка, достигнет ушей короля. Объяснять Карлу, что произошло в кабинете, не хотелось. Рейнард хрустнул пальцами, разминая их.
Простейшее бытовое плетение, из тех, что так легко применяла Амадин, далось не с первого раза.
Это было словно фехтовальщику вспоминать когда-то изученные, но позабытые танцевальные движения. Привыкнув к абсолютно иным движениям, пальцы не слушались, и нити постоянно обрывались. Удалось только с пятой попытки. Секретарь еле слышно выдохнул. Это не прибавило настроения.
- Люстру придется заменить, - со злым прищуром Рей взглянул вверх
- И сервиз, - Валентин быстро смахнул на поднос фарфоровое крошево.
- Да, - инквизитор подошел к столу и черкнул несколько строк.
- Проверьте эту информацию!
- Жозеф Гросс? - секретарь изумленно посмотрел на начальника. - Что вы хотите о нем знать?
- Все. Ступайте."
"Не желая попадаться под горячую руку, Валентин подхватил поднос с осколками и вышел вышел, а Рейнард опять вернулся к документам, на этот раз очень внимательно изучая списки адептов каждого курса и экзаменационные ведомости. Погруженный в работу, он опомнился, когда за окном начало смеркаться. Рейнард потер глаза и отложил документы в сторону.
Мышцы затекли, и он с трудом встал, чувствуя себя дряхлым стариком.
Он подхватил со стола лист, на котором выписывал имена тех, когонеобходимо было проверить: стипендиаты, как и Амадин не сдавшие экзамен на высший бал, дочери, отказавшиеся подчиняться отцам и уезжать не окончив учебу, и те, кто вдруг начал получать хорошие отметки на предпоследнем курсе.
Всего двадцать имен.
Настроение и без того паршивое,стало еще гаже.
