Проходила она на женской половине жилой части Зимнего дворца в Малахитовой гостиной, так что воочию увидеть ее мне не довелось. Но присутствовавшая там Нина Викторовна Антонова рассказала, что на хрупкую японскую принцессу вновь назначенные фрейлины надели тяжелый от вышитых на нем серебряных узоров белый шелковый сарафан, с пуговицами, изготовленными из рубинов и бриллиантов. Потом последовал голубой шлейф, весь украшенный серебром. Серебро было везде – в том числе и на вуали, которой было скрыто лицо невесты. А драгоценностей, которые надели на бедную Машу – так Нина Викторовна теперь называла Масако – хватило бы на фирменный ювелирный магазин.
– Как она это все выдержит, – шепнула мне Антонова. – Я подержала в руках корону, которую потом водрузили на головку девушки, так она весом не уступала стальному шлему какого-нибудь германского ландскнехта. У Машеньки даже чуть ноги не подкосились. А ведь ей еще надо будет выстоять всю церемонию венчания. Не знаю, выдержит ли? Я, на всякий случай, постою сзади нее в храме, чтобы успеть подхватить ее, если ей станет плохо.
Потом началось «торжественное шествие всей императорской семьи и царской свиты» в дворцовый храм Спаса Нерукотворного. Официально эта церемония называлась «Высочайшим выходом перед свадьбой»."
"По вполне понятным причинам, как я уже говорил, «всей императорской семьи» собрать не удалось. А со стороны японской принцессы на свадьбе присутствовало всего три человека. Это были послы Японии в Германии, Франции и бывший посол в России, который только что по распоряжению своего императора снова приступил к своим дипломатическим обязанностям.
Был приглашен на свадьбу и японский посол в Британии Гаяси. Но тот, будучи фанатичным сторонником войны с Россией и очень много сделавший для того, чтобы эта война началась, очень тяжело переживал поражение Японии и его друзей – британцев. Окончательно его доконало не допускающее двояких толкований распоряжение императора Японии непременно отправиться на свадьбу русского царя и дочери микадо. Гаяси не хотел ехать в ненавистную ему Россию, но и не мог ослушаться своего монарха. Он нашел чисто японский выход из создавшейся проблемы – совершил обряд сэппуку в садике посольства в Лондоне.
Если учесть то, что другие виновники «Злосчастной войны» уже принесли своему императору подобные «извинения», возможно, что это распоряжение о поездке в Петербург было эдаким замаскированным приказом совершить самоубийство. Чем-то вроде черного шелкового шнурка, что время от времени турецкий султан присылает своим подданным, желая их смерти.
Послом Японии в Париже был барон Итиро Мотоно, 42-летний умудренный опытом дипломат.