В кабинете царила нестерпимая духота. Открытые окна, словно попытка охладить помещение, лишь усугубляли ситуацию, нагревая воздух до жары накала свечи. Женщина-кадровик с прической "халой" и чрезмерно修身的衣裳，将皮肤上的每一个褶皱都暴露无遗，宛如从食堂来的精巧小甜点。
Дверь еще не успела открыться до конца, как она услышала и голос Марка, в котором сквозила откровенная насмешка:
— Все же передумала?
Распахнув дверь и увидев на пороге Риту, он мгновенно переменился в лице: насмешка уступила роль удивлению и, как ей показалось, затаенной радости. Или, по крайней мере, ей страшно хотелось так думать.
— О, это ты? — Заметив ее запыхавшийся вид, Марк удивился еще больше: — Ты бежала от кого-то?
— Не от кого-то, а к кому-то, — смущенно поправила его Рита, стараясь дышать ровнее.
— Так она же уже выходила, — лицо Марка снова стало насмешливым. — Застать нас в постели у тебя не было ни единого шанса.
Рита не обратила внимания на его откровенную издевку.
— Я переживала за тебя, — призналась она. — Белль вела себя слишком… испуганно. Как будто натворила что-то.
Марк снова приподнял брови и наконец посторонился, пропуская ее в квартиру.
— Она всего лишь дала мне пощечину. Едва ли это могло плохо для меня кончиться.
— Пощечину? — переспросила Рита, проходя за ним в комнату. — За что?
— Испугалась, что я скажу Алексу, кто его отец на самом деле.
Рита остановилась, с тревогой глядя на то, как он медленно дошел до кресла и тяжело опустился в него.
— Они уезжают, — продолжил он, снова повернувшись к ней лицом. И теперь в его голосе совсем не осталось насмешки. В нем было что-то другое, чего Рита никак не могла распознать. — В Германию. Навсегда.
Рита на мгновение прикрыла глаза. Значит, вот что имел в виду Франц, когда говорил ей, что надеется больше не встречаться с Марком.
— Завтра устраивают прощальный ужин, — продолжал тем временем Марк. — Без меня, конечно же. Франц настоял на том, чтобы от меня это скрыли. Боится, что я все испорчу. Наверное, у него есть на это право?
Марк вопросительно посмотрел на Риту, словно ждал ее ответа. Она наконец поняла, что теперь было в его голосе: разочарование.
"— Я всегда все портил, — снова заговорил он. — Ты была права, когда сказала, что я специально делаю им плохо. И была права в том, зачем я это делаю. Но знаешь почему? — И, не дожидаясь ее ответа, продолжил: — Потому что я всегда хотел, чтобы мной гордились. Чтобы мной гордились так же, как Францем, как Аней. Но этого никогда не было.
