И добавил, что поставил в известность полицию, но его свидетельство сочли пустяком. А мое любопытство со временем иссякло.
— Это все? — спросил я.
— Это все, капитан. Искренне сожалею, что больше ничем не могу вам помочь.
Я поблагодарил Островски за сотрудничество и предложил подвезти его, куда ему удобно.
— Вы очень любезны, капитан, но мне хочется немного пройтись. Такая дивная ночь!
Он встал и откланялся. Но на пороге обернулся и сказал:
— Критик.
— Простите, не понял?
— Эта ваша детская загадка, там, на доске, — горделиво ответил Островски. — Я уже давно на нее смотрю. И сейчас догадался. «Кто хочет писать, но не может писать?» Ответ: критик.
Он кивнул на прощание и удалился.
— Это он! — закричал я Анне с Дереком, до которых дошло не сразу. — Человек, который хочет писать, но не может и который находился в Большом театре в вечер убийства, — это Островски! Это он заказал Стефани книгу!
Спустя несколько секунд Островски сидел в комнате для допросов и вел с нами куда менее приятный разговор.
— Нам все известно, Островски! — гремел Дерек. — Вы уже двадцать лет каждую осень даете объявление в газеты филологических факультетов округа Нью-Йорк, ищете того, кто бы написал книгу про убийство в Орфеа.
— Зачем вы давали объявление? — спросил я. — Пора рассказать все.
Островский посмотрел на меня так, словно я не понимал очевидных вещей:
— Ну знаете, капитан… Как вы себе это представляете? Чтобы великий критик унизился до детектива? Представляете, что скажут люди?
— А в чем проблема?
— Да в том, что есть жанры более уважаемые и менее уважаемые. На почетном месте всегда заумный роман, за ним — роман интеллектуальный, потом исторический, потом просто роман, и уже потом, совсем под конец, прямо перед розовым дамским романом, — детектив.
— Это шутка? — рассердился Дерек. — Издеваетесь над нами, да?
— Да нет же, тысяча чертей! Нет! Проблема именно в этом. С того вечера, когда произошло убийство, я заложник гениального детективного сюжета, но написать роман не могу.
* * *Орфеа, 30 июля 1994 года
Вечер убийства
Когда спектакль «Дядя Ваня» закончился, Островски вышел из зала. Постановка неплохая, актеры играли хорошо. Уже в антракте он заметил, что публика в его ряду чем-то взволнована. Не все зрители досидели до конца. Причину беспокойства он понял, когда вышел в фойе Большого театра: здесь все бурлило, говорили о том, что только что были убиты четыре человека.
С высоты театрального крыльца он окинул взглядом толпу, нескончаемым потоком двигавшуюся в одном направлении — к кварталу Пенфилд. Все хотели взглянуть, что там случилось."
"В воздухе чувствовалась взвинченность, почти исступление. Все новые люди вливались в человеческий поток, напомнивший Островски море крыс из «Гамельнского крысолова».