На фоне тихого леса и светло-синего неба, колонна казалась огромной гусеницей, подрагивающей под обстрелами ракет. Но впереди двигался черный автомобиль, его призрачные фары рвали ночное пространство как мечущиеся звезды. Машина стремительно летела к западу, часто выезжая на обочину, будто пытаясь уцепиться за смерть. В конце концов поток встречных машин исчез, и водитель машины упрямо тащился вперед, словно призрак....
— Давно ушел Роберт? — Сажин провел ладонью по щеке и поморщился. — Кстати, предупреждаю, в Вене мужчины бреются каждый день.
— Шурик, ты слышал? — спросил Зигмунд.
Шурик беззвучно шевелил губами, подолгу разглядывая каждую бумажку и монетку, раскладывал их на четыре кучки. Зигмунд взял Сажина под руку и отвел к окну.
— Роберт нервничает, — равнодушно сказал он. — Говорит: стар я и не в весе.
— А ты как считаешь? — Сажин поднял голову.
— Что я? — Зигмунд пожал плечами. — Да теперь и поздно.
— А если бы не поздно?
— Я бы взял Анохина.
— Чуть? — спросил Сажин и отстранился. — Во-первых, через это «чуть» сотни спортсменов перешагнуть не могут. «Чуть» — это мастерство. Я не беру боксера на первенство Европы за то, что ему двадцать лет.
— Вы спросили мое мнение, — Зигмунд потер ладони."
"— Ты сказал: думать о будущем? Я и думаю. О твоем! О его, — Сажин кивнул на Шурика. — Пока я тренер, будут ездить сильнейшие, а не перспективные. Иначе перспективные не становятся сильнейшими.
Шурик перестал раскладывать деньги и смотрел на Сажина. Маленький и сухой, с поднятым плечом, широко расставив ноги, Сажин стоял перед Калныньшем и крутил пальцем перед его носом.
— Роберт сказал, что он стар. В тридцать четыре года человек считает себя старым? Он хотел услышать от тебя шутку… — Сажин подошел к Шурику и хлопнул его по затылку. — Считать разучился?
Шурик сбился, сложил все деньги в одну кучу и стал раскладывать заново.
— Вычтешь, — сказал он на ходу. — Зигмунд, помоги Шурику, а то ты большим начальником стал. — Сажин хлопнул дверью и спустился в бар.
Он взял бокал светлого пива и сел так, чтобы была видна входная дверь. Зеркальные, блестящие от дождя двери крутились, пропуская людей и чемоданы. Мелькали форменные фуражки рассыльных и самые разнообразные головные уборы постояльцев.
Через два столика от Сажина сидели Лемке и Фишбах.
— Да, — Фишбах поправил темные очки и, вытянув полные губы, отхлебнул из кружки. — Никаких сомнений, он почти не изменился.
— Черт меня дернул послушать вас, — Лемке подвинул к себе стакан сока и опустил в него соломинку. — А если бы мы с ним столкнулись в дверях?
— Я не мог ждать, — Фишбах посмотрел в сторону Сажина и сказал: — Не поворачивайтесь, Вальтер. К русскому подошел Карл Петцке, он тоже сидел в Маутхаузене и все не может успокоиться.
