На фоне тихого леса и светло-синего неба, колонна казалась огромной гусеницей, подрагивающей под обстрелами ракет. Но впереди двигался черный автомобиль, его призрачные фары рвали ночное пространство как мечущиеся звезды. Машина стремительно летела к западу, часто выезжая на обочину, будто пытаясь уцепиться за смерть. В конце концов поток встречных машин исчез, и водитель машины упрямо тащился вперед, словно призрак....
Неожиданно для себя профессор улыбнулся: в сущности, он такой же любопытный мальчишка, Персия для него — «волшебный фонарь». Вот если бы сказать почтенным мужам из академии такое:
— Господа! Персия — это волшебный фонарь. Если у фонаря открыть хрустальную дверцу и зажечь его, вы увидите самое чудесное, что есть на свете.
Однако надо говорить по-другому — обстоятельно, сухо:
— Я полагаю, среди всех областей, изученных и исследованных нами, Астрахань, Каспий, Персия, по моему суждению, не токмо изучены менее прочих, но даже до сего времени по-настоящему не обследованы никем.
«Достойны их памяти…» — ученый задумчиво смотрит на стопку книг на столе.
— Там-там, — выстукивает он мотив старой немецкой песенки.
Капля серебра дарит хрусталю цвет и звук…
Толика славы дает жизни блеск и радость…
Там-там-там… блеск и радость…
А много ли радости было у него?
Труд, постоянный, неустанный труд. Один философ писал, что труд — радость, но вдыхать аромат цветов, слушать музыку, пение птиц — тоже радость. И такой радости у него не было.
Не раз отец да и друзья говорили:
— Ты, безусловно, преуспел, Самуил. Так молод и уже профессор!
Ох уж эти благожелатели! Знали бы они, чего ему это стоило! Товарищи из университета так и прозвали его — «отказалка».
Там-там-там… толика славы. Он хотел, он мечтал стать знаменитым. И что же? Гмелин на мгновение насупил брови и вдруг озорно подмигнул своему отражению…
— И все-таки ты молодец, Самуил. Сын бедного тюбингенского лекаря стал в двадцать два года профессором университета.
