– Как-то забылось, что над нами камень!
И тут же сдавленно охнул, ударившись головой о низкий свод.
– А ты не забывай, – посоветовал я. – Бояться – не бойся, а забывать не стоит.
– Угу… – потирая лоб, пробормотал Петер. – О… больно-то как…
– Достань железную да приложи, – посоветовал я. За голову нашего гениального толмача я не переживал, наоборот, повнимательнее теперь будет. Меня больше интересовал коридор, по которому мы шли.
Это снова была штольня, пробитая человеческими руками. Исчезли каменные сосульки, исчезли неровные стены и причудливые своды. Вот следы от кирки, вот дырки от клиньев, которые поливали водой и щепили камень. Вот оставлена каменная колонна, подпирать свод. Значит, старая каменоломня тех лет, когда без пороха и динамита обходились…
– Фарид! – крикнул я. – Это куда мы вышли?
Не похоже было, что руссиец ходил здесь раньше, но вот по каким подземным местам пролегает дорога, явно был наслышан.
– Каменоломни! – бодро выкрикнул Комаров. – Мы на полпути к границе, господа! Здесь довольно легкий участок, десять километров пройти – как по бульвару продефилировать.
– А на рудокопов не наткнемся?"
"– Давным-давно все заброшено, – ответил Комаров. – Когда-то тут были железные жилы, вот и добывали руду. Потом камень, когда Аквиникум активно строился. А сейчас… даже на поверхности вход закрыт.
Все и впрямь шли бодрее. Бульвар не бульвар, но здесь и каменный пол был ровнее, и ход не столь извилист, как в природных катакомбах. Я-то уже давно в ритм втянулся, это как в строю по дороге маршировать – глаза смотрят, ноги ступают, а голова свободна. Хочешь – песню сочиняй, хочешь – размышлениям об окружающих красотах предавайся.
Только как в строю почему-то не о пейзажах думается, а о работающих на окрестных полях селянках, так и сейчас. Смотрел я в спину Хелен и размышлял о самом что ни на есть фривольном и легковесном.
Не пойму я ее. Значит для нее что-то вор Ильмар или же пустое место, один из случайных любовников. Вот и при встрече главная ее мысль была об одном: предатель я или нет.
Наверное, ничего я не значу.
Хотя, с другой стороны, а чего ж тут обижаться? Я тоже сердечными муками не терзался. Переживал, вспоминал, но спокойно, обыденно.
Трудное это дело – любить. Хоть человека – грубой плотской любовью, хоть страну свою – преданным сыновним почтением, хоть Господа – всем сердцем и душой.
Любил я когда-то женщину, сопляком безбородым был, а любил самозабвенно… Ушла та любовь. Одни подруги по городам остались.
Любил я когда-то Державу. Молодой, сильный, глупый… Где та любовь? Бегу от Стражи, поперек воли Дома иду.
Любил я Искупителя с Сестрой. Вор, тать, но любил, как мог. Вот только уже и зарекаться наперед боязно.