На главной площади города Гваруса зиял пустой памятник герою двухсотлетней давности — забытому сыну местных людей. В этот вечер казалось, что город и вовсе не видит времени. Однако молодая девушка с серыми волосами спешила туда же, пронизанный мерзким предчувствием чего-то ужасного или важного....
А сколько мне еще тут сидеть, неизвестно…"
"К тому же, если забить себе голову формулами, получается отвлечься от этого противного сосущего чувства в районе солнечного сплетения. Это все, что осталось мне от собственной магии и было очень странно и дико не ощущать силу. Не ощущать ветер…
Звякнул замок, вырывая меня из мрачных мыслей. Дверь открылась и в проеме показался господин Ольстен – смотритель – единственный, кто не боялся заходить сюда и вообще относился ко мне скорее с сочувствием, чем со страхом.
– Приятного аппетита, Мирайя, – улыбнулся он, пристраивая на крошечный столик поднос с обедом.
– Спасибо, – кивнула я, поднимаясь. – Что там слышно, господин Ольстен?
– Все по-старому. Говорят, лорденыша услали в столицу лечиться, а лорд все еще рвет и мечет. Магистр Литис передает вам привет.
– Про суд пока молчат?
– Молчат. Судья о чем-то шушукается с лордом, но даже про дату суда никто не говорит.
– Понятно, – вздохнула я.
– Надо верить, что все обойдется, девочка. Должна же тут быть хоть какая-то справедливость.
– Должна, – я криво улыбнулась.
Знала, что справедливостью в моем случае даже близко не пахнет. И господин Ольстен это тоже понимал, несмотря на все его попытки подбодрить. Поэтому он покачал головой, неловко отвел взгляд и вздохнул:
– Что ж, пойду. За посудой зайду через полчасика.
Смотритель ушел, а я подвинула к себе поднос со стандартным тюремным обедом: жидким бульоном, в котором одиноко плавал сероватый капустный лист, пресной кашей, черствым куском хлеба и стаканом воды.
Расправившись с обедом, я дождалась господина Ольстена, потом встала и заходила по камере, разминаясь. Сколько еще мне тут сидеть? Понятно, что в баронстве, которое полностью подмял лорд Торли, справедливого суда не будет. И меня бы уже давно приговорили без всякого следствия, но они явно не представляли, что со мной делать.
