Я мамочка, утирая слезы от крохотных капельки сына. За окном шумит дождь, серые тучи низко висят над крышами, даже цвета фасадов не могут развеять мрачное настроение. Это суровое лето Петербурга, с плюс пятнадцатью градусами и порывистыми ветрами — такая же яркая и непредсказуемая как жизнь в моей душе....
— Или там дамы слишком доступны?
Я понимала, что грублю соседу, но только это помогало не скатиться в панику, и еще и не давала покоя судьба Абигайль. Что этот негодяй с ней сделал? Или… те, его люди? В последнем я не сомневалась, что все подстроено графом. И бабушки, как назло, нет. Неужели он следил за нашим домом и специально устроил все, дождавшись ее отъезда? Господи, но зачем? Неужели я так приглянулась? Кавендиш присел передо мной, и его ладони легли на мои колени, отчего я вздрогнула и снова дернула связанными руками, едва не зашипев от боли.
— Дорогая моя, дамы в Дублине не представляют такой ценности, как ты, — прежним вкрадчивым голосом произнес граф, и я замерла, насторожившись.
— Н-не понимаю, о чем вы, — пробормотала, попытавшись отодвинуться, но не вышло — кресло не позволяло.
— Думаю, понимаешь, — граф подался вперед, и я испуганно выдохнула, мечтая обрести возможность проходить сквозь предметы. — Отец рассказал мне перед смертью о маленьком секрете вашей семьи, Шейла, о том, что вас благословили феи, и удача сопутствует вам в любом деле.
У меня все-таки вырвался смешок, я покачала головой, во все глаза глядя на него.
— Не выйдет, — тихо произнесла, решив делать вид, что не понимаю, о чем он.
— Не зли меня, я знаю, что это правда, — перебил Кавендиш, сузив глаза, и его пальцы впились в мои коленки, даже через плотную ткань юбок причиняя неприятные ощущения. — И ты станешь моей женой, Шейла, — буквально прошипел он, и стало еще страшнее от странного, безумного огонька, загоревшегося в его зрачках. — Не добром, так силой, — и я успела только судорожно вздохнуть, как оказалась на его плече, перекинутой, как мешок с картошкой.
— Эй… — вырвалось у меня, перед глазами все закружилось, и к горлу подкатил горький ком.
— Я буду держать тебя здесь, пока не вернется твоя бабушка, и тебе придется согласиться на мое предложение, — снова заговорил Кавендиш уверенно, вынося меня из гостиной. — Потому что я, как и полагается джентльмену, сраженному красотой юной мисс и не устоявшему перед ней, попрошу у нее твоей руки, — от его смешка я едва не всхлипнула от ужаса, отчетливо представив, о чем он говорит.
