В начале сентября 1941 года, на пороге секретного кабинета вражеской разведки, предстает история о честолюбии и бесстрашии одного майора. Этот роман исследует тени похищения жителей и их попытки искупить вину после войны, создавая атмосферу напряженности и страха военных времён....
Он быстро повернулся к Голощекину и совсем по-приятельски произнес:
– Филипп, знаете, кем я бы хотел стать, если бы не закончил Александровское юнкерское училище?
– Надо полагать, что садовником, господин майор, – быстро нашелся с ответом обер-лейтенант.
– Ха-ха! – громко рассмеялся Гемприх-Петергоф. – А вы, я вижу, не без юмора… Это хорошо. В нашем суровом ратном деле спасает только юмор, пусть даже если он будет грубый и солдатский. А вы пошутили весьма тонко. За вашими плечами чувствуется кадетское образование, полученное где-нибудь в Нормандии, где весьма сильна русская община.
– А вы – романтик, господин майор."
"– Где-то вы правы. Наверняка вас подняли бы на смех, если что-нибудь подобное вы сказали бы в мой адрес в другом обществе. Но мы-то с вами русские… как это ни странно звучит… и знаем, что даже на войне есть место романтике.
– Почти восемь дней, господин майор.
– Восемь дней, – задумчиво протянул Гемприх-Петергоф. – Для войны это весьма большой срок. Может, радист работает под диктовку?
– Никак нет, господин майор! Отсутствует знак, что группа работает под контролем русской контрразведки.
– Уже хорошо, но напрашиваются вопросы, где они были раньше, почему не выходили на связь, почему не отзывались на позывные? Я, конечно же, доверчивый человек, но ведь не до такой же степени!
– Господин майор, вы полагаете, что группа работает под диктовку русских, несмотря на отсутствие знака?
– Дорогой мой Филипп, мы с вами работаем в «Абвере» и имеем полное право не доверять.
– Что же делать в таком случае? Может, стоит прекратить связь?
– В эту группу я слишком много вложил… Давайте не будем торопиться. Прекратить связь мы всегда успеем. Сделайте вот что, дайте Филину еще одну телеграмму, пусть объяснит, почему он так долго молчал.
