Внутри этого пустого пространства, я растворялась в одиночестве, ощущая безумие на пороге сознания... Только тихий эх смеха скользил мимо невидимой черты, а шепот над ухом заглушался насмешливо-протяжным «Ма-ара, моя Ма-ара». Я пыталась выкрикнуть его имя — но он не отставал. Здесь и сейчас, близко и далеко, его присутствие заставляло меня распаляться до безумия. Его имя звучало как навязчивый крик в глубине сердца....
Папа стал еще молчаливее, чем по жизни был, и днями он углублялся в свое ювелирно-артефактурное хобби. Проводил с нами ужин, иногда, если повезет, обед. Но ни в коем случае не выдавал своей депрессивности, нет. Наоборот, напоминал увлекшегося ученого, переполненного энтузиазмом. Улыбался в разговорах, шутил. Только глаз его не касались ни улыбка, ни насмешливое «хо-хо». Я видела тяжелую тоску в глубине синих омутов родительского взгляда, но, когда хотела спросить — мне не позволяли, перебивали, переводили в другое русло.
Только один вопрос я все же задала отцу, когда столкнулась с ним вечером около лестницы. Я шла на кухню, забыв там тетрадь с поздравительными заметками, а он на чердак за очередными своими принадлежностями.
— Папа, погоди. — Я настойчиво вцепилась в рукав герцога, не давая сбежать, как он всегда делал, опасаясь быть со мной наедине, без мамы. — Пожалуйста! Что в той коробке, что ты подарил? Она не открывается.
Сколько бы я ни магичила, как бы ни извращалась над чудом механики, артефакторики и ювелирки (в этой смеси был весь папа), несчастная бархатная шкатулочка осталась равнодушной к изнуряющему меня сутками любопытству. Была мысль обратиться к мастеру, но… Папа жутко не любил, когда его создания касалась рука другого знатока. В общем, мне показалось это неэтичным по отношению к дарителю, и я таки дождалась момента истины.
На лице герцога отразилось облегчение.
