На вид ему было не больше сорока пяти. С первого взгляда он казался некрасивым, даже неприятным. Крупное смуглое лицо с широкими скулами и вздёрнутым носом, жидкие тусклые волосы неопределённого цвета, тяжёлый подбородок, выпуклые бледные губы. Но у него были яркие голубые глаза, высокий чистый лоб и чудесная улыбка. Этой своей улыбкой он одарил девушку Жанну, которая, впрочем, никак не отреагировала, а продолжала жевать жвачку.
— Иди там, покушай, потусуйся, — сказал Жанне Пётр Борисович и уселся на диван.
— Ну что, как? — спросил он нетерпеливым шёпотом, когда девушка удалилась.
— Пока никак.
— Что значит — никак? Я же сказал — любые деньги. Любые! Ты объяснил ему?
— Я объяснил. Он согласился.
— Ну?! — Жёлтые маленькие глаза Кольта заблестели, он шлёпнул собеседника по коленке. — Сколько в итоге?
— Уже не важно.
— Что значит — не важно?
— Он умер.
— Кто?! — крикнул Кольт так громко, что на них стали оборачиваться.
— Ш-ш-ш… — Смуглый вытянул губы и покачал головой. — Нет, с ним всё в порядке, он никуда не денется, не волнуйтесь.
Умер Лукьянов.
— А-а, — Кольт облегчённо вздохнул, но тут же нахмурился, — погоди, а чего это вдруг? Он вроде не такой старый, и ты говорил, он здоровый мужик. Ему шестьдесят пять, как мне.
— Шестьдесят семь. Острая сердечная недостаточность.
— И чего дальше?
— Дальше будем работать.
— С кем? — тревожно спросил Кольт.
— С ней, — смуглый мягко улыбнулся.
Они так увлеклись беседой, что не заметили быстрого движения толпы к банкетному залу.
Через опустевшее фойе к ним прибежал высокий рекламный красавец брюнет в белом смокинге и, смущаясь, переминаясь с ноги на ногу, сказал:
— Пётр Борисович, Иван Анатольевич, извините, пожалуйста, там все ждут, вас просят, пора начинать.
— Да, идём. Уже идём, — ответил Кольт.
Прежде чем подняться на эстраду и оставить Ивана Анатольевича в первом ряду, Кольт стиснул его руку и прошептал на ухо:
— А вдруг она тоже возьмёт и умрёт? Сколько ей лет?
— Всего лишь тридцать, как раз сегодня исполнилось.
На лице Ивана Анатольевича опять засияла мягкая, ласковая, совершенно неотразимая улыбка.
Глава вторая
Москва, 191625 января были именины Тани. Ей исполнилось восемнадцать лет.
Михаил Владимирович жил замкнуто, приёмов терпеть не мог, сам в гости почти не ходил и к себе звал редко. Но по Таниной просьбе этот день стал исключением.
— Хочу настоящий праздник, — сказала накануне Таня, — чтобы много народу, музыка, танцы, и никаких разговоров о войне.
