Пока Федор стоял, ждал, сзади послышался голос:
— Кто такой? Офицер? Оружие есть?"
"Двое в шинелях, один в кожанке. Шальные, безумные глаза. Красные, скатавшиеся в жгут повязки на рукавах.
«Не могут все они с утра быть пьяны или под наркотиком, — подумал Агапкин, — просто пришёл их звёздный час. Они ошалели: теперь им всё дозволено».
— Я врач, — сказал он — оружия у меня нет.
По счастливой случайности пистолет он оставил дома. Его спокойно, деловито обыскали, забрали серебряный портсигар с папиросами, часы-луковицу, вытряхнули из портмоне деньги, само портмоне тоже взяли.
Наконец отпустили. Занялись стариком в добротном пальто с цигейкой.
«Разденут, — отстраненно подумал Агапкин, — хорошо, если живёт недалеко, не успеет замёрзнуть».
Федор прошёл ещё немного, медленно, словно во сне, оглянулся, увидел, как покорно, услужливо, старик снимает пальто, и вдруг застыл посреди улицы.
«Я не сопротивляюсь. Мне даже не приходит в голову заступиться за себя, за старика. Почему? Я ведь такой же, как они, я сын прачки, мы с ними одной крови.
Но я боюсь и ненавижу их, я цепенею передними. Что со мной? Что мне остаётся? Биться головой о серую стену доходного дома, провалиться сквозь землю, в преисподнюю, от стыда и ужаса».
— В преисподнюю, — повторил он вслух, едва шевеля застывшими губами, — я и так там. Мы все там.
Он хотел закурить, чтобы немного успокоиться, но вспомнил — только что папиросы отняли вместе с портсигаром. Отняли все деньги, и если даже случится чудо, попадётся открытая лавка, он не сможет ничего купить.
Какие бинты? Какие пелёнки, мыло, хлеб, крупа в преисподней?
Гамбург, 2006Телефон зазвонил, когда Соня принимала душ. Второй аппарат был тут же, в ванной, возле унитаза. Он заливался так долго, так настойчиво, что пришлось выключить воду, завернуться в полотенце и взять трубку.
— Софья Дмитриевна, вы ещё спите? Через полчаса заканчивается завтрак.
— Доброе утро, Иван Анатольевич. Я уже проснулась. Мне нужно ещё минут пятнадцать.
— Хорошо. Завтрак не в ресторане, а на третьем этаже.
Смотрите, не заблудитесь. Я вас жду.
— Ну что, Репчатая? Нравится тебе изводить себя всякими глупыми ужасами? — обратилась она к своему бледному отражению в зеркале. — В итоге совершенно не выспалась. Выглядишь отвратительно. Нолику не потрудилась ответить. И на завтрак теперь пойдёшь с мокрой головой, поскольку сушиться феном уже некогда.
Утром, после горячего душа, мрачная логика ночных подозрений показалась абсурдом.
