— Если вы боитесь, что своим видом я распугаю публику, могу нарядиться дамой, надеть шляпу с густой вуалью. Никто не заметит, что я седой и сморщенный. Я буду дама-карлица, загадочная и прелестная. Карлицам ведь не запрещено посещать театры?
— Хорошо, после Пасхи обязательно сходим в Художественный театр, — обещала Таня.
Она просила отца забрать Осю из госпиталя домой.
— Он будет жить в моей комнате. Какой смысл держать его здесь, раз лечить всё равно невозможно?
Михаил Владимирович возражал. У Оси слабое сердце.
В госпитале есть всё необходимое для экстренной помощи. На самом деле он просто боялся, что Таня слишком привяжется к мальчику, он и сам успел привязаться к Осе.
— Почему ты считаешь, что нельзя любить того, кто может умереть в любую минуту? — однажды спросила Таня.
— Потому что когда эта минута приходит, больно нестерпимо, — ответил профессор.
— Эта минута приходит всегда, рано или поздно, и значит, любить можно только инфузорий, бактерий, да крыса Гришку Третьего.
— Ещё четырёх крыс, двух морских свинок, одного кролика, — чуть слышно пробормотал Михаил Владимирович и тут же принялся напевать себе под нос «Утро туманное».
— Что? — Таня резко остановилась и заговорила шёпотом, хотя слышать их не мог никто, они шли по пустому Тверскому бульвару. — Ты продолжаешь опыты? Тебе удалось? Почему же ты молчал?
— Потому что говорить пока не о чём. Я не уверен в результатах, слишком мало времени прошло, но даже если что-то получается, то лучше молчать. Ты сама это отлично понимаешь.
— Михаил Владимирович обнял дочь за плечи. — Ты видишь, что происходит с Агапкиным? Он близок к помешательству. У него зверушки дохнут.
— Ты рассказал ему все?
— Я указал ему путь, но комментировать каждый свой шаг не собираюсь, тем более я сам ещё ни в чём не уверен.
— Ты ни разу не делал это при нём, вместе с ним. Почему?
— Да, правда, почему?
— Погоди, папа, но он же не вылезает из лаборатории.
— Он спит иногда. Мне этого времени как раз хватает. Знаешь, что самое странное? Он моих помолодевших зверушек не замечает.
Я ничего не говорю ему, но и не скрываю. Он как будто ослеп."
"— Правда, ослеп. — Таня нахмурилась и, помолчав немного, вдруг громко прошептала: — Но я тоже не видела ни одного животного со следами трепанации. Григорию Третьему ты вскрывал череп. Да, зажило все удивительно быстро, но ведь не на следующий же день, на голове была повязка почти неделю.
— Трепанация, кажется, не нужна. Все проще, но одновременно и сложней в тысячу раз.
