Автор
В поместье «Кувшинки» разворачивается драма вокруг Евгении Пановой, Ободовского и Амалии Корф. После убийства актрисы начинается расследование, которое усложняется появлением хозяйки имения. Интрига обостряется при участии прошлого и новых тайн.
– И кого вы собирались назначить на роль этого лица?
– Никого. Я не успел дойти до этого места… мне пришлось предложить совсем другую версию. И Евгения Викторовна загорелась этой идеей…
– Да, она спросила, не хочу ли я написать пьесу на этот сюжет… Но я не пишу пьес.
Игнатов кивнул, словно такое положение вещей его вполне устраивало, и задал следующий вопрос – о том, кто мог слышать рассуждения Матвея Ильича по поводу убийства.
– Все, кто находился в гостиной.
– Не думаю, чтобы… Кто еще мог там быть? Слуги? Но у наших слуг нет привычки подслушивать под дверями…
– Может быть, кто-нибудь был в саду?
– Понятия не имею. Я смотрел только на своих слушателей. Понимаете, только по лицам людей можно понять, интересует их история, которую ты рассказываешь, или нет…
– Очень жаль, что ваша прислуга не имеет привычки подслушивать и что в саду не было посторонних, – многозначительно уронил он. – Потому что это означает, что все мы находимся под подозрением.
– Георгий Антонович, вы шутите? – вырвалось у Антонины Григорьевны.
– Боюсь, что господин Чаев верно изложил суть проблемы, – заметил следователь. – Потому что воплотить фантазию Матвея Ильича в жизнь мог только тот, кто ее слышал.
– В этом месте твоих романов все обычно разражаются возмущенными восклицаниями, – вставил журналист, обращаясь к другу. – А заодно, как правило, выясняется, что ни у одного из подозреваемых нет алиби. Когда, кстати, произошло убийство?
– Судя по всему, между полуднем и двумя часами с четвертью. Вскрытие еще не делали.
Услышав слово «вскрытие», Антонина Григорьевна содрогнулась.
– С утра мы с Матвеем Ильичом отправились на охоту, – объявил Чаев, насмешливо косясь на следователя. – Вернулись, когда стало совсем припекать, после двенадцати.
– В половине первого, – вставила Антонина Григорьевна. – Я смотрела на часы.
– Чем вы занимались потом? – спросил Игнатов.
– Потом? Потом… погодите-ка… Мы перекусили на скорую руку, а потом я был у себя, читал газеты.
– К вашему сведению, милостивый государь, я еще не разучился читать, – парировал журналист. – Да, я был один.
– А вы, Матвей Ильич?
– Тоже один? Никто при этом не присутствовал?
– Разумеется, нет! Что за вопрос!
– Матвей Ильич не может работать, когда в комнате находится кто-то еще, – пришла ему на выручку жена.
– Боюсь, Антонина Григорьевна, вам тоже придется отчитаться, где вы были и что замышляли, – повернулся к ней Чаев. – Лучше всего, конечно, если вы все время находились у кого-то на виду.
