Автор
Приближалась ночь, когда Витек, охранник университета, наконец вернется. За это время девочка начала понимать, что мир за пределами стены общежития — холодный и чужой. Она замечала только теневые фигуры на заборе и мутные отблески фонарей улицы, ожидая света встречного лица или звука шагов другого ребенка....
– И часто это бывало?
– Нет. Пару раз в год.
– В тот вечер, когда мы вернулись из Репино, со дня рождения твоей бабушки, он просил у тебя машину?
Теперь Велимира покачала головой.
– Нет, он мне в тот вечер даже не звонил. И в театре мы не виделись, потому что был выходной. Я понятия не имела, что кто-то ночью брал мою машину. Я оставила ее на парковке, пришла домой и легла спать. Может, по камерам видно, кто ее брал. Надо проверить.
– Разумеется, мы проверили, – вздохнул Зубов. – Высокая фигура в черном спортивном костюме и черной кожаной куртке.
– В очках? Ночью?
– Ага. Капюшон этот человек надеть не мог, потому что тогда были бы не видны дреды. Мира, Корсаков мог тебя с ними видеть?
– Конечно. Я же так и на работу ходила.
– А он знал, что ты их сняла?
– Нет. Я их сняла в пятницу вечером, уже после работы. А в субботу он приехал поздравлять бабулю, когда мы уже уехали из Репино.
– Похоже, очень похоже, – задумчиво буркнул Зубов.
– Расстроит, – кивнула Мира. – Но не потому, что он мой бывший жених, а потому что дядя Сава был его учителем. И вообще больно осознавать, что близкий тебе человек оказался убийцей.
Она испуганно смотрела на Зубова, вид у нее был покаянный. Он снова прислушался к себе. Нет, не больно.
– Прекрати, – решительно сказал он, привлек Миру к себе, обнял так, что ее хрупкие косточки хрустнули под его пальцами, и поцеловал. – Как ты считаешь, мы можем уехать сегодня отсюда вместе? К тебе?
– Можем, – шепнула Мира. – И так и сделаем. Только не прямо сейчас. Давай еще немножечко поцелуемся. Я не могу от тебя оторваться.
Последнее прозвучало так жалобно, что Зубов прыснул со смеху. От ее слов, музыкой отдающихся в его ушах, у него немного кружилась голова. Он снова поцеловал эту женщину, которой, оказывается, действительно нравились его поцелуи. Трещал лед в его душе, разламывался на куски, оставаясь в его руках тонкими пластинками. И эти льдинки холодили руки и таяли, капая слезами на старинные, слегка рассохшиеся доски пола.
