Но, хоть и снабженные щитами, новые пушки стояли не за казематной броней, что вызывало у старарта нашего определенный пессимизм. Тем более что конструкцию подачи боеприпасов можно было назвать удачной лишь с изрядной натяжкой, а сами спонсоны несколько ограничили углы стрельбы башенных орудий.
Относительно времени ухода никто толково ответить не мог. Одно лишь было известно – нужно быть готовыми как можно скорее. Через несколько дней по приказанию высшего начальства «Сисой Великий» был вытащен из гавани на Большой рейд в состоянии живого муравейника, то есть с мастеровыми и с полной работой на нем.
Старший минный офицер, благодаря несчастливым семейным обстоятельствам (у него в это время тяжело заболело двое ребят), поневоле все время думал об этом и старался как можно чаще попадать домой в Ораниенбаум, сделав меня полным хозяином работ по минной части. Работы по нашему заведованию были серьезные: устанавливалась немецкая станция радиотелеграфа и сигнализация Табулевича, приступили к монтажу пяти электрических водоотливных 600-тонных турбин и 640-амперной динамо-машины с двигателями для них. Все это доставлялось ежедневно к борту на баржах и выгружалось на корабль.
Встречным порядком шли демонтаж и выгрузка на те же самые баржи старых, менее производительных и значительно более тяжелых механизмов водоотливной системы, а также всего имущества подводных минных аппаратов, которое можно было вытащить из низов корабля, без демонтажа палуб. Так что в результате время стоянки в Кронштадте пролетело для меня вовсе незаметно и не дало возможности пока ближе познакомиться с командиром и офицерами. Однако с первых же встреч особенной симпатии я к командиру нашему не питал, благодаря тому, что он не только сам пьянствовал ежедневно и вечером уезжал продолжать это домой, но и приучал к тому же офицеров, в особенности молодых и слабохарактерных.
Конечно, я понять это могу и не обвиняю офицеров, что в то время они старались хоть последние дни пребывания в России провести повеселее и почаще бывать на берегу, но не могу понять этого по отношению к командиру. К пожилому, повидавшему жизнь женатому человеку, много плававшему. Если бы он стремился только к себе домой, бывать почаще в семье, оставляя на корабле старшего офицера бессменным стражем, это было бы более или менее понятно. И с человеческой точки зрения заслуживало бы снисхождения. Но постоянное бражничество и пребывание на корабле, который он должен готовить в поход и бой, в пьяном виде – недопустимо.
