В звездном небе Минораса сверкали бесчисленные огоньки - это было торжество, куда были приглашены двое женихов. В темных проулках городской слепил путем для делегации из закованных в металл стражей и магов, словно живой лабиринт. Жаркие пламя свечей лишь добавляло интригу этому торжественному въезду....
Лицо с широким восточнодолинским носом, пухлые губы, тонкие изящные плечи — на вид ей можно было дать не больше двадцати лет. — Потеря единственного сына — тяжкое горе для твоего рода. Как маттиф Фатма?
— Маттиф не перенесла столь тяжкой утраты. — Плечи Ма´ара окаменели, окаменело и его лицо. — Светлейшая Андариэль этого не знала?
— Это прискорбно. — Та обернулась, проигнорировав отсутствие обязательного для ее ранга «маттифа» и откровенной злобы в глазах Первого сановника.
«Именно первого и именно сановника, поскольку мы — не поданные!» — Андариэль позволила себе легкую улыбку.
— Осмелюсь спросить: светлейшая маттиф пришла по делу? — «Ого, а вот это уже откровенное оскорбление!» — К сожалению, горе не позволяет мне долго наслаждаться ее обществом.
— Разумеется, по делу. — Андариэль взяла со стола яблоко, запустив в него белоснежные зубы.
— Да, мои люди нашли эту парочку в трущобах Каррахета, и скоро они пройдут Инициацию. — Ма’ар помедлил. — Возможно, я сам займусь их обучением.
— Мне бы этого не хотелось, магриф. — Он вскинул голову на девушку. — У меня давно не было достойных учеников…
Вежливость в ее словах был хуже приказа, и Андариэль чуть не рассмеялась, увидев злобу в глазах советника.
— Мне хотелось бы продолжить воспитание достойных сынов Омарата, советник. — Она сделала паузу. — Таких как Аркрис. Ведь он погиб, как настоящий воин, не правда ли?
«Ненавижу!» — Ма´ар отвернулся, не в силах видеть насмешку в синих глазах. Она знала, что он ни за что не хотел отпускать сына с миньорами, и теперь осмеливалась хвалить это глупое решение, лишившее его наследника.
«Тем более — от женщины, созданной Светлыми богами для услады мужчин!»
Обиднее всего было то, что маттиф имела на это право. Право, данное омаром, а до того — его отцом, дедом и прадедом. На протяжении двух веков Омарат так сросся с Пятью, что они стали чуть ли не народным символом.
