В темном лесу с хрустом прогибалась смерть. Ухая трава и две курицы — тощие, как будто ощипанные, исследовали его. Пыль обволакивала все: деревья застыли в тени, а небо наливалось кровавым оттенком. Эти места казались священными, но словно вымерла природа вокруг них.
Без особой цели я подошел к стеллажам. Книги и в самом деле стояли не в том порядке.
Это меня раздражало.
- Да, - сказал, поразмыслив, Зоммер. - Так оно, возможно, и есть. Но, заметьте, все это опять же - ваши проблемы. Меня они не касаются...
Он вдруг поднял голову, к чему-то прислушиваясь, и его розовощекая мордочка отвердела.
Безобразные пятна покрыли залысину надо лбом.
- Что такое?..
Ответить я не успел. Дверь квартиры с невероятным грохотом отлетела, и в гостиную ворвались трое рослых мужчин - приседая и сжимая в вытянутых руках пистолеты.
- Стоять!.. Не двигаться!..
Действовали они очень умело, сразу взяв нас обоих под перекрестный прицел, и по оскаленным лицам ясно было, что стрелять они готовы без промедления.
Я мельком глянул на Зоммера.
Тот, как будто медуза, растекся по креслу. Челюсть у него отвалилась, а живот занимал пространство от ручки до ручки.
Шевелились короткие пухлые пальцы на свешивающихся ладонях.
Вероятно, Зоммер находился в отпаде.
- В-в-ва... в-в-ва... в-в-ва...
Рот бессмысленно разевался.
Совершенно некстати я вспомнил, как он разъяснял мне свое теперешнее состояние: дескать в качестве Бога он, разумеется, неуязвим, но как смертный способен испытывать боль и страдания.
Он признался тогда, что мысль о боли его ужасает.
Сейчас это было заметно.
И такая горячая злоба перехватила мне горло - на вмешательство этого существа, на младенческую жестокую его безответственность - что буквально стало нечем дышать, и, чтобы освободиться от этой злобы, я, не знаю уж как, вышвырнул ее из себя - выдрал с корнем, откинул, как будто что-то прилипшее.
На секунду мне даже почудилось, что лопаются какие-то соединения.
Тонкие какие-то ниточки.
Какие-то слабые нервы.
Острая мгновенная боль пронзила все тело.
Я вскрикнул.
И тут случилось невероятное.
Трое рослых мужчин, изготовившихся к стрельбе, тоже вскрикнули, как будто от внутренней боли, лица их потемнели, точно обугливаясь, ближний, что скомандовал нам насчет ""стоять"", вдруг весь выпрямился и вспыхнул, как сухая коряга.
Загорелась рубашка, дохнули дымом синие джинсы.
И напарники его тоже вспыхнули - раскорячиваясь и падая на паркет.
Их раскрытые рты забило огнем.
Крик обрезало.
Три обугленных тела лежали в гостиной, - спекшиеся лохмотья на них слабо дымились, а от дальнего, навалившегося на плинтус спиной, расползалось по цветастым обоям зловещее траурное кострище.
Миг - и загорелась салфетка под телевизором.
