В темном лесу с хрустом прогибалась смерть. Ухая трава и две курицы — тощие, как будто ощипанные, исследовали его. Пыль обволакивала все: деревья застыли в тени, а небо наливалось кровавым оттенком. Эти места казались священными, но словно вымерла природа вокруг них.
Но и в том и в другом варианте то, что вы на своем языке называете нетленной душой и что, в сущности, представляет собой прикосновение Бога, неизбежно вольется в космическую пустоту - став и частью и целым, и Богом и Человеком одновременно.
В этом смысле вы, конечно, бессмертны. Впрочем, как и все остальные.
Он махнул, отгоняя от себя что-то зудящее.
- Так, наверное, в этом и заключается наше предназначение? - спросил я. - Чтобы стать и Человеком и Богом одновременно? Чтоб отдать свою душу вечности, которая - пустота? То есть, Богу, как мы ее называем.
- Может быть, - сказал Зоммер, оглядываясь. - Только надо учесть, что вечность к этому равнодушна. И не следует неизбежность считать выбором осмысленного пути. Вы, наверное, понимаете, что выбора как такового не существует. - Он потрогал мизинцем, по-видимому, вспухший укус и добавил, непроизвольно передернув плечами. - Собственно, мне пора. Сыро, холодно, комары совсем одолели...
Звучно шлепнул себя по шее раскрытой ладонью.
- Прощайте, - сказал я.
Зоммер на меня даже не посмотрел, - он зевнул, опять непроизвольно поежился, и вдруг тело его начало стремительно истончаться - провалились глаза и щеки, сморщились дряблые уши. Что-то хрупнуло, наверное, отслоившись в скелете, соскочил, будто тряпка, излишне свободный пиджак, съехала клетчатая рубашка - высохшая тощая мумия, скаля зубы, опрокинулась с валуна, и ее подхватили, спружинив, густые заросли иван-чая. Чернели дыры в области носа, а на край желтой кости, очерчивающей глазной провал, осторожно уселась ночная серая стрекоза и задергала пленками крыльев, по-видимому, приспосабливаясь.
Шумный протяжный вздох прокатился над луговыми просторами. Задрожал в реке месяц, и бурно вырвались из ивняка какие-то птицы.
Даже комары отлетели.
Я зачем-то потрогал коричневую спеклость предплечья, и оно развалилось, как будто источенное тысячелетиями. А качнувшийся череп осел глубже в заросли.
И все стихло.
Тогда я поднялся и неторопливо побрел по песчаному берегу.
Вероятно, она уже приняла походный порядок, и сейчас могучий бронированный клин надвигался на замершую в обмороке речную излучину.
Меня это, впрочем, не волновало.
Впереди была ночь, и я знал, что она укроет меня от преследования.
Времени было достаточно.
