В темном лесу с хрустом прогибалась смерть. Ухая трава и две курицы — тощие, как будто ощипанные, исследовали его. Пыль обволакивала все: деревья застыли в тени, а небо наливалось кровавым оттенком. Эти места казались священными, но словно вымерла природа вокруг них.
Бог един, и безразлично, откуда восходит к нему молитва: из православного храма, из синагоги, из пагоды, из мечети. Вряд ли Он обращает внимание на подобные мелочи. Кармазанов просто не успевает вмешаться в ее самоуверенный монолог. А когда он приходит в себя и прерывает его резким взмахом руки, момент упущен, исправлять что-либо уже поздно. Слово сказано, слово было у Бога, и оно было – Бог. Иерархи, как можно понять, не опускаются до подобных дискуссий. Строгие лица их утрачивают человеческие черты, монашеские одеяния выглядят непробиваемыми доспехами, а тяжелое серебро на крестах – ярким и недоступным.
"Вот почему ярость Кармазанова беспредельна. С гневом он заявляет, что Жанна обязана выполнять все его указания. В конце концов, должна же быть элементарная благодарность! Он ее породил, и он же, если потребуется, вышвырнет ее, как котенка.
Это колоссальный неуправляемый выброс эмоций. Кармазанов не сдерживается и не считает нужным выбирать выражение. Много чести, знаете ли, для этой пигалицы. Страшным сухопарым кузнечиком мечется он по тесному кабинету, опрокидывает оба стула, отбрасывает их ударом ноги, раздирает тюль штор, смахивает со стола бумаги.
Вероятно, худшего оскорбления Кармазанову нанести было нельзя. С ужасом понимает он вдруг жестокую и очевидную истину: что пока он крутился, как бешеный, обеспечивая им стратегические тылы: уговаривал, врал, обещал, заключал временные союзы, вся подобранная им команда, которую он считал только своей, очень тихо, но безоговорочно перешла на сторону Жанны.
