О чём книга «Измена. Я лучше чем она (СИ)»
Я больше не выдерживаю его игру. Каждый раз, когда он уходит на встречу с другой, чувствую тяжесть в груди. Давид молчит, но его отъезд как будто говорит об изменившихся правилах нашей жизни.

Автор
Я больше не выдерживаю его игру. Каждый раз, когда он уходит на встречу с другой, чувствую тяжесть в груди. Давид молчит, но его отъезд как будто говорит об изменившихся правилах нашей жизни.
Он нависает над ней, вбивается между ног со всей силы. Спина бугрится мощными мышцами, идеально вылепленное тело механически красиво двигается. Без сбоев, без заминок.
Пошевелится не в силах. Меня прибивает окончательно.
Сколько можно унижаться? Я же полюбила его! В вынужденных условиях, но все же. Неужели у Давида нет ни капли уважения. С болью смотрю на дикое соитие через пелену слез. Уши взрывают похабные стоны и хриплые рыки. Это ужасно. С огромным трудом вырываюсь из оцепенения, неосторожно опираюсь о столик, с которого падает декоративная ваза и разбивается.
— Дина? Что ты здесь делаешь? — невозмутимо спрашивает Барский.
— Приехала. За тобой, — с трудом контролирую голос.
Давид медленно встает с кровати. Не торопясь, обвязывает полотенце вокруг талии, скрывая крупный эрегированный член в складках ткани.
— Прогони ее, — капризный голос Завадской заставляет подпрыгнуть на месте.
— Заткнись, — грубо бросает не глядя. — Что тебе, Дина?
— Нужно домой. Жду тебя в машине. Нас ищут Гордеевы.
Давид недовольно морщится.
— Давид! — негромко повторяю.
С абсолютно прямой спиной разворачиваюсь. Придерживая платье, модельной походкой марширую, кусая губы в кровь. Уже в машине вволю реву, как раненая львица.
Хлопает дверь. Давид садится на пассажирское. Салон наполняется запахом приторных женских духов. Задерживая дыхание, приоткрываю окно, окуривая, как от нечисти, пространство свежим воздухом.
— Не надоело так жить? Бегать? Рыскать как ищейка?
— Надоело. Но разводится нам нельзя. Такое условие договора, да, Давид?
— Мне этот договор удавка на шею! — зло выговаривает и щелкает зажигалкой.
— И я ни при чем, Дава, — ору ответно. Глотая обидные упреки. — Только вот год уже так. Год! Неужели я такая противная и страшная? И дела наших родителей мне неинтересны. Они взрослые, сами пусть разбираются. Да, мы стали частью их сделки, но… Но… Я полюбила тебя! Я же не виновата!
— Не неси хуйню, — припечатывает будто тавро дуры на лоб ставит и отворачивается.