Автор
Главный герой не верил, что его жена Настя способна на предательство. Измена становится поводом для развода, но настоящие причины их разлада лежат намного глубже. История о крушении семьи, боли от предательства и попытке разобраться, что пошло не так в браке, который казался незыблемым.
На лбу лежит влажный компресс. Я меняю его регулярно, шепчу про себя: «Боже, спаси, сохрани». Никогда не была сильно набожна. Но в моменты, подобные этому, возникает потребность к нему обратиться.
Динка лежит ослабевшая, влажная. Волосы липнут ко лбу. Открывает свои побледневшие губы, принимает лекарство.
— Вот, умница, солнышко, деточка, милая, — уложив, я опять накрываю компрессом горячий пока ещё лоб.
Помню, как в детстве, когда кто-то из них заболеет, у меня не хватало способностей взять себя в руки. Я — истеричная мать! Готовая сердце скормить своим детям, лишь бы только сберечь.
Илья в этом смысле всегда был спокоен, всегда мыслил здраво. И слушал врачей. Сказали, нельзя принимать аспирин, мы не будем. Сказали, нельзя сбивать жар, мы не станем сбивать. Он считал лучшим средством постельный режим и горчичник. Я же использую все варианты. От медицинских, до самых простых."
"Динка лежит, обнимая мышонка. Плюшевый зверь всегда спит рядом с ней. Шерсть закаталась от времени, морда приплюснулась Динкиным тельцем. От её беззащитности, детскости, хрупкости, у меня разрывается сердце. Я сижу на постели, пытаюсь унять её жар.
— Как ты, солнышко? Голова не болит?
— Неа, — она выдыхает, закрывает усталые веки.
— Постарайся заснуть. Сон это лучшее средство, — говорю я, и глажу её по плечу. Поправляю на ней одеяло.
— Мам? — шепчет Динка, когда я уже собираюсь подняться.
Опускаюсь обратно:
— Что хочешь? Воды?
— Мам, — повторяет она и в глазах, сквозь болезненный блеск, я отчётливо вижу раскаяние, — Ты прости меня.
Я пытаюсь не плакать. Хотя у самой нарывает в груди.
— Не думай сейчас ни о чём, хорошо, — отвечаю с улыбкой. И глажу, и нежу в руках ослабевшие пальчики дочери.
— Нет, ты скажи, что простила, — настойчиво требует Динка.
Даже сквозь слабость, она всё равно настоит на своём.
— Ну, конечно, простила, — я опять охлаждаю компресс. Полотенце уже потеплело, впитало в себя жар её лба.
— И не злишься? — пытает она.
— Нет, не злюсь.
Она заболела внезапно. Ночью проснулась в горячке, позвала меня. Горло распухло, ей больно глотать. С утра вызывали врача. Оказалось, ангина.
«Догулялась?», — хотела я крикнуть. Но, глядя на дочь, передумала. Ни следа от той дерзкой девчонки, какой она стала. Моя уязвимая девочка, нежный нетронутый стебель которой сумел уцелеть, не сломаться, предстала такой, какой я её родила. Какой воспитала! И вся шелуха будто мигом слетела. И вот она снова моя. И я снова нужна ей! И меня не заменит никто.
