Автор
Лиля Сергеевна сжимает в руке сумочку и чувствует холодящий проливной дождь, когда услышала бритоголового соседа Саши, который неуместно мешает ей. В её взгляде читается обеспокоенность и сочувствие, что заставляет сердце Лиля Сергеевна сжаться в волнении. Атмосфера напряженности накаляется до предела....
Не стоило этого делать. Что на меня нашло? Зачем я поддалась этой слабости?
— Почему ты не рассказала?
Я продолжала смотреть на сжимавшую моё запястье руку. Странное тепло разливалось по всему телу, и сейчас мне казалось, оно каким-то образом меня успокаивало, не позволяло в который раз расшалиться и без того сдавшим нервам.
— Для чего? — я подняла на него взгляд. — Я знаю, что у вас с ней и так отношения не из простых. Знаю, что ты всё равно её любишь и… рушить ваше хрупкое перемирие я бы не стала.
— Тебе стоило мне рассказать, — и снова сказано с нажимом, без злобы.
Я едва пожала плечами и осторожно высвободила руку из его хватки:
— Знаешь… это уже и не важно. Вышло как вышло.
Я повернулась, чтобы накрыть крышкой ёмкость с остатками пастушьего пирога и отправить его в холодильник. Но не успела.
Моя талия попала в кольцо крепких рук, и я оказалась прижата к пылавшему жаром мужскому телу.
Глава 34
От неожиданности и шока в первые мгновения я потеряла голос.
Горло онемело, и даже вдохнуть удалось с трудом.
Горячая ладонь провела по моему животу, всё-таки вынуждая втянуть в себя воздух сквозь сжатые зубы.
Объяснить переживаемое было сложно. Но отрицать очевидное не вышло бы — оказаться в кольце его крепких рук оказалось настоящим потрясением.
Я по нему безнадёжно скучала.
Скучала по тому, как таяла, исчезала его суровость, стоило Герману прикоснуться ко мне.
Он менялся, при этом оставаясь собой. Уходила жёсткость и бескомпромиссность. Он знал, что я не выдам его секретов — и никто не узнает, что за закрытыми дверями спальни он отпускал свой контроль, охотно сдавался на милость захлёстывавших его желаний и чувств, позволял мне всё.
Господи, как давно это было… Будто воспоминания из прошлой жизни. Полуистёршиеся, полузабытые. До того эфемерные, что уже начинаешь сомневаться, не придумала ли ты их в попытке забыть жестокую правду.
— Ч-что ты творишь… — сил на вопросительную интонацию у меня не хватило.
Герман молчал.
Да что с ним такое творилось?.. Что могло измениться за этот длинный, но не слишком-то изобиловавший событиями день?
— Герман…
— Ты не должна была позволять…
Он осёкся, будто вдруг растерял все остальные слова.
— Не до… не должна была? Что позволять? Кому?
— Матери, — вытолкнул он из себя сквозь стиснутые зубы.
