Автор
Андрей Сотников готовится к свадьбе, но каждое слово о радости новой жизни рушит сердце его бывшей любовницы. За сто лет он не смог забыть ее, даже после столько времени, как будто смерть не могла уничтожить то, что она сделала.
Во мне словно всё плавилось, мешалось, бурлило. Внутри всё обмирало. Не знаю, как я вообще переставляла ноги — всё тело будто не моё вовсе: размазанное, щекотное, мурашливое. В губах пульсировало, пальцы горели и покалывали.
Какой-то неизвестный сорт энергии, невероятной силы напряжение. Наверное, я ещё никогда не была к Андрею так близка физически. Так долго — точно.
Но перед подъездом я сама вырвала руку из его ладони.
— Ну, до свидания? — спрятала руки в карманы и сжала левую в кулак, чтобы сохранить тепло. Его тепло.
— Пока, Маш, — он зачем-то поправил мне волосы — дёрнул легонько за непослушный локон, что падал мне на глаза. — Помни всё, о чём мы говорили.
— Я помню, Сотников, помню, — получилось раздражённо, будто он мне смертельно надоел, и я мечтала только о том, как бы поскорее от него отделаться.
На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Может, поэтому стояла перед подъездом, никуда не убегая. У меня ноги, наверное, клеем прочным примазали к асфальту.
— Иди, я подожду, пока ты в квартиру зайдёшь.
Я рассмеялась.
— Ты бы ещё до дверей меня довёл.
— Да, как-то не подумал, — свёл он брови и сделал шаг ко мне.
Я пихнула его в грудь.
— Ты как из другой планеты, Сотников! Никто меня не тронет! Иди уже домой, а?
И с этими словами я всё же отлепила себя и заскочила в подъезд. Бежала по ступеням вверх. И только на своей лестничной площадке прислонилась к стене и закрыла глаза.
Сердце выскакивало из груди. Губы жгло.
Как всё же он счастлив, думая, что опасности подстерегают девочек в тёмных подъездах.
Я ничем от них не отличалась — дитя улицы. Кроме одного, наверное. Я никогда не была легкодоступной. Они это поняли и приняли.
— Машка наша прынца ждёт, — ржал тот же Валерка Игнатьев, но всем, кто не понимал и пытался подкатывать, он без предупреждения давал в морду.
Против Игнатьева выступать — себе дороже. Это тоже знали все.
— Ей тринадцать, идиот, — учил он словами, пока недогоняющий подтирал кровавые сопли.
У Игнатьева папа юрист. И, видимо, воспитание не прошло мимо, просто где-то сломалось, а по каким причинам — никто не знал да и не интересовался. У нас в компании так было принято: не рассказываешь — никто в душу и не лезет. Важнее этого принцип, что мы стая. Нападаем вместе, защищаемся вместе. А по сути — каждый со своей бедой.
Можно и поплакаться. Но я не любила.
